Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow А. Горчаков и О. фон Бисмарк: казусы взаимоотношений

Казус встречи: теоретические подходы к изучению

Любая картина прошлого «собирается» из элементов более или менее «готовых» и с помощью приемов более или менее опробованных и привычных как в индивидуальном сознании отдельного исследователя, так и в общем сознании целой культуры. Аморфное многообразие «исторических сведений» упорядочивается по заранее заданным шаблонам, определяющим ход мысли и даже «ход чувства» (т. е. эмоциональное отношение к тому или иному историческому обстоятельству) у познающего субъекта. Все то, что представляет интерес для историка выуживается из океана почти несущественных фактов отнюдь не в соответствии с некими четкими объективными правилами. Критерии того, что является определяющим, - не самоочевидны, и его отбор оказывается процедурой в известном смысле «волюнтаристской». «Волюнтаризм» этот, правда, проявляет, как правило, не столько отдельный историк, сколько, при его посредстве, та культура или традиция, к которой ему случилось принадлежать. Теоретически в качестве «весьма значительного» может быть воспринят любой образ, сохраняемый в данный момент в исторической памяти, даже на самой ее окраине. Ведь роль и место этого образа в картине прошлого определяются вовсе не некими особенными качествами, ему изначально присущими (таковых особенных, пожалуй, нет вообще), а характером отношения к нему того, кто эту картину выстраивает в своем сознании. Но, разумеется, «теоретическое равенство образов прошлого» столь же иллюзорно, как и всякое иное «теоретическое равенство»: одни категории этих образов то и дело активизируются профессиональными и непрофессиональными историками, другие же, напротив, запрашиваются весьма редко; одни постоянно ложатся в основу исторических концепций (задают сюжеты исторических повествований), тогда как другие в лучшем случае используются в качестве второстепенных деталей или же боковых ответвлений сюжета.1

Историческая встреча- хорошо известная матрица, которой пользуются авторы историй самого разного рода на протяжении всего существования европейской историографии. Своим успехом эта матрица обязана прежде всего легкости ее восприятия читателем - ведь он тогда легко «узнает» событие в прошлом, когда оно показано ему в ряду повторяющихся типологически сходных ситуаций, череда которых продолжается до сегодняшнего дня, и морфология которых ему понятна. Встреча двух субъектов, приводящая к неким действиям и переменам, - ситуация как раз знакомая и привычная множеству поколений - даже из повседневного опыта. Соответственно и встрече одной исторической фигуры с другой исторической фигурой закономерно суждено было стать классическим сюжетным ходом в сотнях сочинений, авторы которых усматривали в такой встрече «весьма существенное» историческое событие постольку, поскольку оно, на их взгляд, определило полностью или частично «ход последующего». Степень конечного воздействия того или иного свидания на судьбы мира может описываться в довольно широких пределах - в зависимости от того, насколько большую роль в «историческом процессе» данный историк отводит «историческим персонажам», где именно размещает он их на шкале между «героями» и «винтиками».

Весьма растяжимо и само понятие «встречи»: два полководца, например, могут ни разу не увидеть друг друга в лицо, но затеянную ими битву историк охотно опишет как «встречу» двух деятелей истории (победа одного и проигрыш другого приводят к переменам на политической карте) и двух личностей (в стратегии и тактике, в маневрах и атаках находят свое выражение черты характера, особенности темперамента того и другого).1 Когда тому же историку придется писать, скажем, о возникновении Испанского королевства или Речи Посполитой, он, возможно, использует похожее лекало, представив как «исторические встречи» династические браки, заложившие основы обеих держав. Принципиальная идентичность столь внешне различных исторических ситуаций, как сражение и свадьба (оставим в стороне все бесчисленные остроты насчет брака как вечного боя между супругами), лежит, разумеется, в морфологической основе их восприятия историком. Она же восходит к древнейшему архетипу столкновения противоположных (доброго и злого) и соединения сходных (доброго и доброго или злого и злого) вселенских начал - исходному пункту множества мифов, объясняющих происхождение вселенной вообще и данного человеческого сообщества в частности.

Определенная встреча признается историком за «историческую» именно в том случае, если в ходе ее произошли либо столкновение, либо соединение определенных исторических начал, носителями которых и являются (в его глазах!) ее участники. Если начала противоположны, то «встреча» должна привести к гибели (возможно, только временной) одного из них, а если они сходны - то к их слиянию с оплодотворением «исторического процесса» новыми возможностями. Соответственно последний вид исторических встреч оказывается эротичным совершенно независимо от пола их участников - лишь бы соитие неких «инь» и «ян» оказалось «браком» продуктивным. Насладиться такой «метаэротикой» доступно силам не только света, но и тьмы: вот встретились представители двух теперь нам равно малосимпатичных режимов, подписали секретный протокол и в результате «породили» оккупацию половины Европы...

«Отсутствие потомства» - главная причина, по которой даже блистательно обставленная встреча так и не будет «прочитана» будущим историком в качестве «исторической». Пытались поделить как-то Европу и два императора, встретившись на плоту посреди Немана (между прочим, сознательно воспроизводя раннесредневековые, а то даже еще античные образцы свиданий государей) и явно рассчитывая на увековечение их «брака» во всех грядущих анналах. Но беда в том, что историк не в состоянии предъявить сколько-нибудь внушительных «исторически значимых» плодов тех бесед на плоту. Вот если бы «соитие» двух государей, сопровождаемое ужесточением «континентальной блокады», привело к капитуляции Альбиона - тогда другое дело, той встрече был бы безусловно присвоен разряд «исторической».

Приходится признать, что космогонические «силы, движущие историей», совершенно не обязаны представать под пером историка всегда именно в облике исторических персонажей из плоти и крови. Естественнее всего они воплощались в те далекие и трогательные времена, когда снежный Олимп еще был населен сонмом богов, имевших человеческий облик и подверженных столь же человеческим страстям и слабостям. Разумеется, тогда и «основные факторы исторического процесса» не могли не выглядеть весьма «человекообразно»: ведь в те века даже столкновения миров объяснялись не причинами общего порядка, а тем, что одни воровали у других их женщин, и притом поочередно. Да и в самом деле, разве соблазнительная красота какой-нибудь полонянки - не вполне достаточная причина для многолетней мировой войны общеэгейского масштаба? Антропоморфность наличных богов - лучший залог антропоморфности и «исторических процессов». (Вот только таинственный рок не вписывается в эту картину, ограничивая тем не менее все дерзновения человеческие, - впрочем, он ведь правит не одними лишь людьми, по в той же мере и богами, так что ему-то антропоморфизм действительно не обязателен).

Когда пришла эпоха торжества единого - довольно далекого и загадочного, а к тому же и весьма требовательного - Бога, действующие силы истории естественно должны были обрести новое обличье. Самые серьезные из них превратились постепенно в абстрактные и неосязаемые «закономерности», не вполне постижимые слабым человеческим разумом, но проявляющие себя время от времени феноменологически. Только специально тренированным людям пристало на основе рассмотрения сих феноменов высказывать суждения о проявившихся в них скрытых промыслах. Теперь «исторический процесс» должен был лишиться почти всей своей антропоморфности, хотя кое-что человеческое в нем все-таки осталось: он оказался наделен редкостной целеустремленностью, железной волей и способностью к принуждению. Если попробуешь ему воспротивиться или даже попросту неточно расслышишь его повеления, то неизбежно понесешь жестокие - почти египетские - кары.

Неудивительно, что в эпоху Бога Единого историкам резоннее признавать «истинную значимость» за разного рода трудноуловимыми и непросто описываемыми «встречами» (переплетениями) общих закономерностей, нежели за свиданиями конкретных исторических персонажей. Но как язычество не было всецело искоренено монотеизмом, и свергнутые боги, измельчав, попрятались в складках мантии нового владыки универсума, так же и старинные приемы исторического воображения были не отменены совершенно новыми, а лишь перенаправлены: для постижения Самого Главного они уже не подходили, но для описания Менее Существенного еще могли тем не менее сгодиться. Элементы «антропоморфности» (или хотя бы «биоморфности») сохранялись при сочинении истории всегда: либо на уровне деталей и «украшений» рассказа, либо на уровне метафор, прилагаемых к описанию, например, отношений между державами («Англия не желала уступать Франции, а Франция как раз находилась в ссоре с Австрией...») или даже судеб общественно- экономических формаций (одни «нарождались», другие «дряхлели» и «отмирали»).1

Главное состоит, однако, в том, что тяга к «героическому» при изображении прошлого оказалась в конечном счете неизбывной -она вновь стала влиять на манеру исторического повествования - по крайней мере со времен Ренессанса, оживившего заново Древнюю индивидуальную virtus. Определенный пласт исторических событий (пускай мы согласимся считать его только «оболочкой» истории - ведь ее глубинный и таинственный слой должен оставаться зарезервированным для игр труднопостижимых «закоомерностей» и «процессов большой длительности») продолжает приниматься через действия «героических» персонажей. По-прежнему силен этот соблазн - «стягивать» разнопорядковые множества данных о прошлом к историческим фигурам, к historymakers - будь то к отдельным личностям, будь то к персонифицируемым на антично-средневековый лад сообществам, таким, как «нация», «сословие», «народ», «пролетариат» (или же, напротив, «буржуазия», которая, как известно, «крадется к власти», пока «народ» борется). Оказывается, и современному сознанию привычно представлять прошлое в такого рода антропоморфных образах - вероятно, потому, что все мы до сих пор остаемся во многом язычниками.

«Историческая встреча» очень подходит в качестве стройматериала историку, любящему сюжетное повествование, поскольку она сама представляет собой небольшую самостоятельную историю - с завязкой, кульминацией и развязкой. В контексте данного исследования казус встреч является определяющим в отношениях Бисмарка и Горчакова.

 
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 
Предметы
Агропромышленность
Банковское дело
БЖД
Бухучет и аудит
География
Документоведение
Естествознание
Журналистика
Инвестирование
Информатика
История
Культурология
Литература
Логика
Логистика
Маркетинг
Математика, химия, физика
Медицина
Менеджмент
Недвижимость
Педагогика
Политология
Политэкономия
Право
Психология
Региональная экономика
Религиоведение
Риторика
Социология
Статистика
Страховое дело
Техника
Товароведение
Туризм
Философия
Финансы
Экология
Экономика
Этика и эстетика
Прочее