Казус встречи: теоретические подходы к изучению

Любая картина прошлого «собирается» из элементов более или менее «готовых» и с помощью приемов более или менее опробованных и привычных как в индивидуальном сознании отдельного исследователя, так и в общем сознании целой культуры. Аморфное многообразие «исторических сведений» упорядочивается по заранее заданным шаблонам, определяющим ход мысли и даже «ход чувства» (т. е. эмоциональное отношение к тому или иному историческому обстоятельству) у познающего субъекта. Все то, что представляет интерес для историка выуживается из океана почти несущественных фактов отнюдь не в соответствии с некими четкими объективными правилами. Критерии того, что является определяющим, - не самоочевидны, и его отбор оказывается процедурой в известном смысле «волюнтаристской». «Волюнтаризм» этот, правда, проявляет, как правило, не столько отдельный историк, сколько, при его посредстве, та культура или традиция, к которой ему случилось принадлежать. Теоретически в качестве «весьма значительного» может быть воспринят любой образ, сохраняемый в данный момент в исторической памяти, даже на самой ее окраине. Ведь роль и место этого образа в картине прошлого определяются вовсе не некими особенными качествами, ему изначально присущими (таковых особенных, пожалуй, нет вообще), а характером отношения к нему того, кто эту картину выстраивает в своем сознании. Но, разумеется, «теоретическое равенство образов прошлого» столь же иллюзорно, как и всякое иное «теоретическое равенство»: одни категории этих образов то и дело активизируются профессиональными и непрофессиональными историками, другие же, напротив, запрашиваются весьма редко; одни постоянно ложатся в основу исторических концепций (задают сюжеты исторических повествований), тогда как другие в лучшем случае используются в качестве второстепенных деталей или же боковых ответвлений сюжета.1

Историческая встреча- хорошо известная матрица, которой пользуются авторы историй самого разного рода на протяжении всего существования европейской историографии. Своим успехом эта матрица обязана прежде всего легкости ее восприятия читателем - ведь он тогда легко «узнает» событие в прошлом, когда оно показано ему в ряду повторяющихся типологически сходных ситуаций, череда которых продолжается до сегодняшнего дня, и морфология которых ему понятна. Встреча двух субъектов, приводящая к неким действиям и переменам, - ситуация как раз знакомая и привычная множеству поколений - даже из повседневного опыта. Соответственно и встрече одной исторической фигуры с другой исторической фигурой закономерно суждено было стать классическим сюжетным ходом в сотнях сочинений, авторы которых усматривали в такой встрече «весьма существенное» историческое событие постольку, поскольку оно, на их взгляд, определило полностью или частично «ход последующего». Степень конечного воздействия того или иного свидания на судьбы мира может описываться в довольно широких пределах - в зависимости от того, насколько большую роль в «историческом процессе» данный историк отводит «историческим персонажам», где именно размещает он их на шкале между «героями» и «винтиками».

Весьма растяжимо и само понятие «встречи»: два полководца, например, могут ни разу не увидеть друг друга в лицо, но затеянную ими битву историк охотно опишет как «встречу» двух деятелей истории (победа одного и проигрыш другого приводят к переменам на политической карте) и двух личностей (в стратегии и тактике, в маневрах и атаках находят свое выражение черты характера, особенности темперамента того и другого).1 Когда тому же историку придется писать, скажем, о возникновении Испанского королевства или Речи Посполитой, он, возможно, использует похожее лекало, представив как «исторические встречи» династические браки, заложившие основы обеих держав. Принципиальная идентичность столь внешне различных исторических ситуаций, как сражение и свадьба (оставим в стороне все бесчисленные остроты насчет брака как вечного боя между супругами), лежит, разумеется, в морфологической основе их восприятия историком. Она же восходит к древнейшему архетипу столкновения противоположных (доброго и злого) и соединения сходных (доброго и доброго или злого и злого) вселенских начал - исходному пункту множества мифов, объясняющих происхождение вселенной вообще и данного человеческого сообщества в частности.

Определенная встреча признается историком за «историческую» именно в том случае, если в ходе ее произошли либо столкновение, либо соединение определенных исторических начал, носителями которых и являются (в его глазах!) ее участники. Если начала противоположны, то «встреча» должна привести к гибели (возможно, только временной) одного из них, а если они сходны - то к их слиянию с оплодотворением «исторического процесса» новыми возможностями. Соответственно последний вид исторических встреч оказывается эротичным совершенно независимо от пола их участников - лишь бы соитие неких «инь» и «ян» оказалось «браком» продуктивным. Насладиться такой «метаэротикой» доступно силам не только света, но и тьмы: вот встретились представители двух теперь нам равно малосимпатичных режимов, подписали секретный протокол и в результате «породили» оккупацию половины Европы...

«Отсутствие потомства» - главная причина, по которой даже блистательно обставленная встреча так и не будет «прочитана» будущим историком в качестве «исторической». Пытались поделить как-то Европу и два императора, встретившись на плоту посреди Немана (между прочим, сознательно воспроизводя раннесредневековые, а то даже еще античные образцы свиданий государей) и явно рассчитывая на увековечение их «брака» во всех грядущих анналах. Но беда в том, что историк не в состоянии предъявить сколько-нибудь внушительных «исторически значимых» плодов тех бесед на плоту. Вот если бы «соитие» двух государей, сопровождаемое ужесточением «континентальной блокады», привело к капитуляции Альбиона - тогда другое дело, той встрече был бы безусловно присвоен разряд «исторической».

Приходится признать, что космогонические «силы, движущие историей», совершенно не обязаны представать под пером историка всегда именно в облике исторических персонажей из плоти и крови. Естественнее всего они воплощались в те далекие и трогательные времена, когда снежный Олимп еще был населен сонмом богов, имевших человеческий облик и подверженных столь же человеческим страстям и слабостям. Разумеется, тогда и «основные факторы исторического процесса» не могли не выглядеть весьма «человекообразно»: ведь в те века даже столкновения миров объяснялись не причинами общего порядка, а тем, что одни воровали у других их женщин, и притом поочередно. Да и в самом деле, разве соблазнительная красота какой-нибудь полонянки - не вполне достаточная причина для многолетней мировой войны общеэгейского масштаба? Антропоморфность наличных богов - лучший залог антропоморфности и «исторических процессов». (Вот только таинственный рок не вписывается в эту картину, ограничивая тем не менее все дерзновения человеческие, - впрочем, он ведь правит не одними лишь людьми, по в той же мере и богами, так что ему-то антропоморфизм действительно не обязателен).

Когда пришла эпоха торжества единого - довольно далекого и загадочного, а к тому же и весьма требовательного - Бога, действующие силы истории естественно должны были обрести новое обличье. Самые серьезные из них превратились постепенно в абстрактные и неосязаемые «закономерности», не вполне постижимые слабым человеческим разумом, но проявляющие себя время от времени феноменологически. Только специально тренированным людям пристало на основе рассмотрения сих феноменов высказывать суждения о проявившихся в них скрытых промыслах. Теперь «исторический процесс» должен был лишиться почти всей своей антропоморфности, хотя кое-что человеческое в нем все-таки осталось: он оказался наделен редкостной целеустремленностью, железной волей и способностью к принуждению. Если попробуешь ему воспротивиться или даже попросту неточно расслышишь его повеления, то неизбежно понесешь жестокие - почти египетские - кары.

Неудивительно, что в эпоху Бога Единого историкам резоннее признавать «истинную значимость» за разного рода трудноуловимыми и непросто описываемыми «встречами» (переплетениями) общих закономерностей, нежели за свиданиями конкретных исторических персонажей. Но как язычество не было всецело искоренено монотеизмом, и свергнутые боги, измельчав, попрятались в складках мантии нового владыки универсума, так же и старинные приемы исторического воображения были не отменены совершенно новыми, а лишь перенаправлены: для постижения Самого Главного они уже не подходили, но для описания Менее Существенного еще могли тем не менее сгодиться. Элементы «антропоморфности» (или хотя бы «биоморфности») сохранялись при сочинении истории всегда: либо на уровне деталей и «украшений» рассказа, либо на уровне метафор, прилагаемых к описанию, например, отношений между державами («Англия не желала уступать Франции, а Франция как раз находилась в ссоре с Австрией...») или даже судеб общественно- экономических формаций (одни «нарождались», другие «дряхлели» и «отмирали»).1

Главное состоит, однако, в том, что тяга к «героическому» при изображении прошлого оказалась в конечном счете неизбывной -она вновь стала влиять на манеру исторического повествования - по крайней мере со времен Ренессанса, оживившего заново Древнюю индивидуальную virtus. Определенный пласт исторических событий (пускай мы согласимся считать его только «оболочкой» истории - ведь ее глубинный и таинственный слой должен оставаться зарезервированным для игр труднопостижимых «закоомерностей» и «процессов большой длительности») продолжает приниматься через действия «героических» персонажей. По-прежнему силен этот соблазн - «стягивать» разнопорядковые множества данных о прошлом к историческим фигурам, к historymakers - будь то к отдельным личностям, будь то к персонифицируемым на антично-средневековый лад сообществам, таким, как «нация», «сословие», «народ», «пролетариат» (или же, напротив, «буржуазия», которая, как известно, «крадется к власти», пока «народ» борется). Оказывается, и современному сознанию привычно представлять прошлое в такого рода антропоморфных образах - вероятно, потому, что все мы до сих пор остаемся во многом язычниками.

«Историческая встреча» очень подходит в качестве стройматериала историку, любящему сюжетное повествование, поскольку она сама представляет собой небольшую самостоятельную историю - с завязкой, кульминацией и развязкой. В контексте данного исследования казус встреч является определяющим в отношениях Бисмарка и Горчакова.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   Скачать   След >