Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow А. Горчаков и О. фон Бисмарк: казусы взаимоотношений

Казус прошлого как объект изучения

При разговоре о прошлом понятие казус подразумевает под собой нечто конкретное, что-то поддающееся более или менее подробному описанию. Но здесь недостаточно ограничиться одним лишь рассказом, поскольку такая «рассказывающая история» уже имела место быть в XIX веке. Тогда историк был всего лишь всезнающим рассказчиком, который повествует об исторических событиях как очевидец. В этом случае исследователю не хватало над своеобразием исторических текстов (которые всегда содержали в себе интерпретацию прошлого авторами текста) и собственной исследовательской деятельностью. В начале XX века стала очевидна недостаточность и ограниченность такой истории1.

По мнению известного медиевиста Ю. Бессмертного, «человек, выбирая определенную линию поведения, может создавать определенные казусы. В одних случаях люди ориентировались на общественные представления о должном и запретном и осознанно (а может и не осознанно) действовали в согласии с принятыми в данном обществе правилами. Такого рода поступки - казусы, которые отражают стереотипы, господствующие в данном обществе. Но были и такие персонажи, для которых подобное поведение не было примером для подражания. Кто-то пренебрегал обычаями и законами, а кто-то стремился достичь в обыденной жизни недостижимого идеала. Как правило тот, кто решился на нетипичный поступок, вставал на самую трудную тропу. Его могли прямо или скрыто осуждать окружающие или даже пытаться активно противодействовать. Именно такие казусы и представляют особый интерес для нас. Анализируя подобные казусы мы сталкиваемся с проблемой, которая привлекает интерес многих наших современников - проблема возможностей индивида, которая существовала в разных обществах. Могли ли поступки такого индивида изменить существующие в обществе поведенческие стереотипы? Что вообще мог сделать в то время отдельно взятый человек? Возможно ли это для обычных, так называемых рядовых людей»1?

Анализируя такие вопросы мы тесно пересекаемся с изучением общественного резонанса уникальных и случайных событий. Необычные поступки индивидов могли быть среди предпосылок их возникновения. Такие поступки нарушали рутину и из-за своей неординарности могли привлечь внимание современников, заставляя задуматься об изменении укоренившихся традиций. Если необычному поведению какого-либо индивида начинали подражать другие, то это могло поставить под угрозу сложившееся в данном обществе равновесие тенденций: возникало «состояние неустойчивости», благоприятствовавшее возникновению тех или иных явлений в сфере поведенческих стереотипов2. Становится очевидно, что современному историку нельзя обойтись без изучения условий резонанса уникальных казусов в разные периоды прошлого (в том числе и необычные поступки отдельных исторических личностей).

В ряде аспектов такая проблема отличается от традиционных для последних десятилетий. Почти целое столетие в исторической науке нарастали тенденции к более глубокому анализу крупных социальных структур, долговременных процессов, глобальных закономерностей. Историки искали способы формализации исторических данных, чтобы иметь возможность переходить от частных наблюдений ко все более общим. На основе показаний различных источников, исследователи формировали «сериальные» данные в надежде, что с их помощью можно будет выяснить путь развития целых сословий, групп, классов. Многие историки сошлись во мнении, что подлинная история - это история масс, молчаливого большинства, история ведущих тенденций, которые пробивают дорогу сквозь любые частные отклонения.

Такие же сериальные данные стали основой такой области исторической науки XX в. как история ментальностей. История ментальностей раскрывает присущие различным обществам модели мира и освещает массовые представления, которыми люди обычно руководствовались в той или иной период своей деятельности. Однако ментальные исследования, выявляя общие возможности поведения, по необходимости могли ограничиться характеристикой того, что могло быть присуще всем людям вообще, но индивидуальные возможности при этом оставались нераскрытыми.

До некоторого времени недостатки такого подхода не бросались в глаза. Еще совсем недавно казалось более чем оправданным вопрошать: «Что вы ищете в истории - уникальное или типическое? Нацелено ваше внимание на выявление неповторимого или же на раскрытие тех понятийных форм, "матриц поведения", «моделей мира», которые таились даже и за этими уникальными цветами культуры?» Ответ на эти вопросы подразумевался сам собою, ибо матрицы поведения казались обладающими несравненно большей познавательной ценностью, чем уникальное1.

Российский историк и культуролог Л.М. Баткин в статье «О двух способах изучать культуру» сформулировал принцип «дополнительности» двух методов: социологического анализа массовой деятельности и культурологического анализа индивидуального и субъективного2. Но, к сожалению, его принцип реализовать удавалось крайне редко. Вероятно, одна из возможных причин состоит в неправильной оценке познавательной ценности нестандартного поведения отдельных людей. Анализируя такое поведение исследователи обычно видят что-то второстепенное, что способно только подтвердить противостоящий стандарт. Тем временем, в уникальных и исключительных казусах может раскрываться нечто гораздо более важное. И речь здесь идет об уяснении культурной уникальности времени.

Культурную уникальность времени трудно уяснить, если ограничиваться анализом того, что чаще всего встречается. В стандартном, общепринятом поведении много элементов усредненного, традиционного или даже вневременного. Сквозь них непросто рассмотреть то, что особенно как раз для данной эпохи. Другое дело - казус, который позволяет увидеть лишь нескольких современников эпохи, но зато с полнотой, которой будет достаточно для осмысления их специфических приоритетов и чаяний. Более того, создаются предпосылки для прорыва в познании культурного универсума исследуемой эпохи: ведь в том «особенном», что раскрывается в уникальных казусах данного времени, полнее всего проступает своеобразие исторического мира культуры, в каковом, по выражению Л.М. Баткина, «нет никакого всеобщего, кроме особенного»1. С такой точки зрения, изучение отдельных, уникальных казусов, которые освещают действия и поступки хотя бы немногих исторических личностей, предоставляется наиболее перспективным на сегодняшний день инструментом познания прошлого.

Изучение казусов вполне вписывается в относительно новую научную тенденцию к изучению прошлого, которая сложилась после пересмотра сложившихся в XX в. подходов. Такая тенденция характерна для нескольких историографических школ, которые либо вновь сложились, либо переживают глубокую внутреннюю перестройку. Их работа, несомненно, стимулирует наше начинание. Без осмысления близости нашей работы к этим направлениям науки и, наоборот, наших различий, нельзя обойтись. Только после уяснения сходств и различий удастся раскрыть своеобразие и данной работы.

Французский историк М. Вовельеще в 1985 году писал о назревающей потребности в индивидуализации стереотипов. Отмечая нарастающую неудовлетворенность синтетическими построениями в истории - не только «огрубляющими» видение прошлого, но и «мистифицирующими» читателя кажущейся ясностью исторической ретроспективы, - Вовель констатировал, что в глазах ряда исследователей переход к «использованию микроскопа» в истории выступает как «эпистемологическая необходимость». Вовель связывал такой переход с новым этапом в развитии исторического знания, с возвратом на новых основах к качественному анализу (в противовес количественному), с поиском более аутентичного облика прошлого1.

Одну из форм реализации этой эпистемологической необходимости можно найти в уже упоминавшихся исследованиях2, которые предпринимались с конца 70-х годов прошлого столетия группой итальянских исследователей. Хотя их взгляды были далеко не едиными, этих исследователей роднило то, что они стремились противопоставить распространенной в Италии этого времени «риторической» концепции истории - как науке о глобальных, вековых колебаниях в развитии человеческих обществ - гораздо более скромную по своим задачам концепцию исторического познания3. Все они отличались пристрастием к выбору очень небольших исторических объектов: судьба одного конкретного человека, события одного единственного дня, взаимоотношения в одной от- дельно взятой деревне на протяжении относительно небольшого периода. Каждый из таких объектов рассматривался в очень крупном масштабе. Исследование не привлекавших раньше внимания подробностей позволяло увидеть этот объект в принципиально новом свете, рассмотреть за ним иной, чем виделся предшествующим поколениям исследователей, круг явлений.

Правда, возможности генерализации собранных наблюдений оказывались здесь под вопросом. Еще менее ясным представлялся способ включения изученного микрообъекта в более широкий социальный контекст. Неразработанной оставалась и концепция индивидуальности, неповторимости предмета исследования. Но зато конкретность и полнота анализа создавали предпосылки для изучения причин и мотивов поступков всех «действующих лиц».

К этой ранней итальянской микроистории близка по обстоятельствам возникновения и некоторым подходам немецкая Alltagsgeschichte (история повседневности). Ее складывание относится к середине 80-х годов, когда несколько разных по своим научным и политическим взглядам групп молодых историков выступили против господствовавших в послевоенной немецкой историографии методологических концепций. Их критика была направлена против преувеличения возможностей глобальных подходов в понимании прошлого, против безудержного научного оптимизма, а также против того варианта немецкого историзма, которому было свойственно преимущественное внимание к повторяющемуся и закономерному.

Сторонники истории повседневности критиковали слепое следование англосаксонским традициям в понимании социальной истории, но при этом сочувственно относились к подходам французской школы «Анналов». Более пристальное внимание также уделялось изучению сознания и действий «маленьких людей» и их роли в «большой истории». Именно в этом направлении с особой силой проявилась тенденция разрабатывать историю «снизу» (Geschichtevonunten), с тем, чтобы раскрыть своеобразие (Eigensinn) каждого отдельного субъекта, его способность быть творцом собственной истории, а не только игрушкой в руках надличностных сил и структур1.

Важной особенностью истории повседневности можно считать стремление ее сторонников опираться при изучении прошлого на так называемый экспериментальный подход, который провозгласили еще итальянские исследователи микроистории. Суть этого подхода авторы не разъясняют, однако при подробном знакомстве с таким исследованием, под экспериментальным подходом подразумевают отказ от установки на любые постулаты и априорные суждения. Исследователи этого направления считают конкретные исследовательские опыты основой анализа. Эти опыты как бы основываются на раскрытии и своеобразии изучаемых индивидов как таковых, и их связи и взаимосвязи, и наиболее эффективных исследовательских приемов.

На этом же и основывается подход некоторых исследователей к проблеме взаимодействия макро- и микрообъектов, которой они, в отличие от итальянских исследователей микроистории, уделяют гораздо большее внимание. Разные историки решают эту проблему далеко не так однозначно. Кто-то удовлетворяется констатацией взаимосвязи объекта с его социальным «контекстом», возникающей уже в силу простой включенности каждого индивида в то или иное локальное сообщество (Ю. Шлюбойм, П. Критде)1. Другие делают упор на то, что всестороннее изучение индивида само собой предполагает выявление его социальных взаимосвязей и зависимостей, как и влияния на него тех или иных социальных факторов (Г. Медик). Третьи ставят проблему шире и говорят о том, что всякий индивид, хочет он того или нет, вынужден так или иначе интерпретировать свои взаимоотношения с макросообществами, членом которых он оказывается; соответственно, всякий исследователь микроказуса, анализирующий действия индивида, в состоянии воспроизвести не только собственный мир этого индивида, но и трактовку последним его связей с более широким социальным универсумом; в результате «из изучения самой социальной практики отдельных людей выявляются невидимые извне социальные структуры», характеризующие взаимодействие индивида и его социальной среды (А. Людтке)2.

По мнению Ю.Л. Бессмертного, в спорах вокруг Alltagsgeschichte, продолжающихся по сей день (и может быть даже усилившихся в самые последние годы), обсуждается не только мера исключительности и индивидуальности рассматриваемых казусов. Некоторые критики ставят под вопрос самую оправданность проводимого сторонниками этого направления противопоставления макро и микро. Отмечается, что существование этой дихотомии было известно со времен Аристотеля, что многим поколениям философов и историков уже не раз приходилось констатировать важность изучения малых и мельчайших объектов - так же как продуктивность познания любых тотальностей через переход от частного к целому - и что поэтому в современном повороте ряда исторических школ к специальному изучению микрообъектов нет ни чего-либо нового, ни даже чего-либо продуктивного1.

Тем не менее, такая критика не может учитывать своеобразия сегодняшней постановки вопроса о микро- и макроанализе в изучении истории. Вечность данной дихотомии не смогла почему-то на протяжении многих десятилетий нашего века воспрепятствовать явному крену в истории в изучение массовых явлений. Этот крен оказался неразрывно связанным и с фактическим признанием детерминированности и телеологичности исторического процесса, его подчиненности надличностным силам и структурам. И это было характерно не для какой-нибудь одной научной школы, но для многих (если не большинства) историографических направлений. Что-то глубинное в подходах историков мешало в эту пору осмыслить потребность в соразмерном исследовании и макро и микро. Что-то заставляло многих и многих историков истолковывать вечную истину о продуктивности принципа отправляться от частного при изучении исследуемых явлений - лишь в том смысле, что прошлое следует восстанавливать по крупицам, разбросанным везде и повсюду, без обязательной их привязки к конкретным людям. Что-то побуждало считать, что целое в истории может быть как бы суммой равноценных частных слагаемых2.

В последние годы многие подходы претерпевают изменения или вовсе уступают место другим подходам под влиянием новых обстоятельств и новых интересов. Не все научные школы испытали это веяние сразу или одновременно. Некоторые и вовсе неспособны были это принять, поскольку это противоречило их основополагающим принципам и установкам. И здесь стоит отметить, что изучая и реконструируя прошлое нельзя опираться на определенную концепцию, поскольку прошлое не является чем единственным раз и навсегда свершившимся. Здесь необходимо использование и комбинирование сразу нескольких концепций, такой плюрализм не отменяет критический подход к каждой из них. Прав О.Г. Ёксле, выступающий против «бесхребетного историзма» (Ёксле заимствует это выражение у Вернера Гофмана), «который не способен ничего отвергнуть, потому что он ко всему стремится отнестись с пониманием»1.

Справедливо заметить, что применительно к рассматриваемой историографической ситуации такой подход означает не только оправданность сочетания различных концепций макро- и микроанализа, но и трезвые сравнения результативности этих подходов на разных этапах развития историографии и в разных исследованиях. Однако параллельное использование этих методов чаще всего выступает труднодостижимым идеалом, потому как рассмотрение какого-либо феномена прошлого буквально «с близкого расстояния» не позволяет одновременно увидеть и «общий план». Тем не менее, если посмотреть на этапы становления историографии, то можно увидеть интенсивное использование обоих вариантов анализа, которые подчиняются как запросам общества, так и внутренним потребностям развития исторической науки. Именно это и определяет сегодняшний акцент на исследовании и анализе субъективного мировоззрения индивида.

В контексте всего вышесказанного становится легче уяснить причину становления и особенностей резкого поворота в современной историографии к изучению казуального и индивидуального, который произошел в 80-х гг. XX в. во Франции. Именно здесь были наиболее глубокие попытки осмыслить ситуацию, которая сложилась в мировой исторической науке. Развернувшиеся здесь дискуссии привлекли исследователей и из других стран - итальянских микроисториков и немецких исследователей истории повседневности. Во многом именно влияние зарубежного опыта и подтолкнуло французских исследователей в уточнению или изменению своих позиций. И наиболее ярко это видно в трудах известной школы «Анналов».

Редакторы «Анналов» впервые открыто заговорили об изменении существующих парадигм в исторической науке в конце 80-х гг. XX в. Немного позднее весь период, начиная с конца 70-х гг., получит название «период сомнений и растерянности» или даже периодом кризиса исторической науки. Этот период в истории школы «Анналов» получил название первого «периода пересмотра». Последующий за ним период середины 90-х гг. теперь в «Анналах» называют эпохой пересмотра социальной истории и утверждения новых подходов к изучению прошлого.

Главное отличие этой истории - в изменении самого предмета исторического исследования1. Раньше под таковым понималось общество как совокупность «структур большой длительности» (экономических, идеологических, культурных, ментальных и т.д.). В рамках новой социальной истории общество рассматривается как «продукт взаимодействия участников общественных процессов» как «социальная практика Действующих в этих процессах лиц» (acteurs); иначе говоря, общество предлагается изучать не через посредство безликих и более или менее малоподвижных его составных элементов (таких, как экономика, культура, ментальность), но через прямое наблюдение над взаимодействием субъектов исторических процессов, как оно складывается в каждой конкретной ситуации. Преимущество этого ракурса усматривается, во-первых, в том, Что в центре внимания оказываются конкретные индивиды, во-вторых, в том, что берется установка на изучение постоянно меняющихся ситуаций конкретной практики, в-третьих, в том, что воздействие базовых общественных структур (экономики, идеологии и пр.) исследуется не абстрактно, но через их влияние на Конкретных субъектов, способных испытывать и преобразовывать это воздействие сугубо индивидуально. По мысли сторонников этого подхода, на его основе можно с недоступной никогда в прошлом полнотой реконструировать индивидуальные стратегии отдельных участников исторического процесса и их биографии. Ведь исходным материалом оказывается «прагматическое положение каждого человека», его индивидуальные особенности, а не - как прежде - его принадлежность к той или иной из больших социальных или производственных групп (класс, сословие, профессия и пр.). Не случайно второй этап «критического пересмотра» частенько именуется в «Анналах» «прагматическим поворотом»1.

Пристальное внимание к конкретным формам согласия в обществе побуждает сторонников данного подхода отдавать исключительное предпочтение микроисторическому подходу. Но тогда трактовка этого подхода существенно изменится относительно той, которую предлагали итальянские и немецкие исследователи.

По мнению некоторых исследователей2, суть микроистории не может быть вписана в простое сужение событийных или географических рамок исследования. На их взгляд, событийная и локальная история не может иметь ничего общего с подлинным микроисторическим подходом. Как сериальная маркоистория и событийная, и локальная история ориентированы прежде всего на изучение социальной структуры и функциональной зависимости, связующей поведение тех или иных социальных групп и категорий с той самой социальной структурой. Различие между ними заключается только в том, исследуются ли такие сюжеты в широких рамках или же, наоборот, в узколокальных. Главное отличие новой микроистории от сериальной (в том числе и локальной и событийной) заключается в изменении предмета исследования. Микроистория выступает историей автономно действующих субъектов, которые могут по-своему переформулировать имеющиеся установки и выбрать стратегию своего поведения. Новая микроистория - это антифункционалистская история, которая признает значение объективно существующих структур в жизни и поведении людей, но при этом исходит из возможности каждого индивида каждый раз по-своему актуализировать воздействие этих структур1.

В такой трактовке предмета микроисторического подхода содержатся важные для исследования казуса моменты. Ведь для исследования казуса важно знать, насколько индивиды, задействованные в данном конкретном случае, способны выбирать нестандартные решения, или насколько для них возможно индивидуальное восприятие импульса, посылаемого социальными структурами, и отклонение от общепринятых в обществе поведенческих стереотипов.

Тем не менее, это не значит, что можно при этом игнорировать функциональные связи между индивидом и социальным контекстом, в котором индивиду приходится действовать. Французские историки, рассуждая о микроистории, тоже не отказываются на практике от признания важности контекста, хотя и существенно сужают его хронологические рамки. Их возражения касаются лишь против упрощенного понимания взаимосвязи между поведением индивида и того социальной структуры, в которой индивиду приходится действовать2.

Своеобразие такой взаимосвязи выявить в каждом конкретном случае довольно сложно. Для этого необходимо признать, что изучение одних только неординарных казусов недостаточно, поскольку их анализ, при всей его важности, оставляет проблему в рамках сериальной истории. Сериальная история «плоха» не сама по себе, а по причине того, что с ее помощью нельзя дать ответы на вопросы, которые волнуют историков сегодня, поэтому удовлетвориться ею нельзя.

Когда мы говорим о стремлении понять место и функцию человека в разных обществах, то из огромного числа заслуживающих внимания аспектов необходимо выделить лишь один, самый актуальный: это взаимодействие массовых стереотипов и единичного опыта. Такая проблема «присвоения» отдельным человеком надындивидульных явлений волновала исследователей на протяжении всего XX в1.

Для более подробного изучения данного перехода необходимо осмыслить, в зависимости от каких особенностей социального подтекста и самого индивида этот переход оказывается возможным или невозможным; как в процессе этого перехода меняется и индивид; каковы были пределы таких изменений в разных обществах, как менялись стереотипы и т.д. Изучение необычных казусов открывает новые возможности для решения таких вопросов. Именно такие казусы могут продемонстрировать взаимодействие индивидуального выбора и принятых поведенческих стереотипов. Саму суть поведения человека здесь составляет индивидуальная интерпретация массовых стереотипов.

Казусы, по своему содержанию, могут быть достаточно разнообразны. В своей статье, Ю.Л. Бессмертный перечисляет такие виды казусов: «Одни из них относятся к сфере повседневной жизни, другие - к политическим событиям, третьи - к правовым конфликтам, четвертые - к научной практике самих историков» и делает вывод: «При всей неоднородности этих случаев во всех них речь идет о поступках конкретных людей. Сосредоточение внимания именно на поступках и действиях индивидов составляет, пожалуй, еще одну из отличительных особенностей нашего общего подхода»2.

При характеристике так называемых «открытий» индивида и индивидуальности в современной историографии наибольшее внимание стараются уделять аспектам самоидентификации и самосознания. Их анализ выступает в качестве способа изучения места и функций индивида в самых различных обществах. Такой метод показывает различия в возможностях выбора решений, характерных для различных исторических эпох, разных регионов, разных типов индивида. Таким образом, нетрудно заметить, что новый подход в исторической науке открывает широкие возможности историко-сравнительных сопоставлений и может быть ориентирован на реализацию принципа взаимодействия микро- и макроанализа.

 
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 
Предметы
Агропромышленность
Банковское дело
БЖД
Бухучет и аудит
География
Документоведение
Естествознание
Журналистика
Инвестирование
Информатика
История
Культурология
Литература
Логика
Логистика
Маркетинг
Математика, химия, физика
Медицина
Менеджмент
Недвижимость
Педагогика
Политология
Политэкономия
Право
Психология
Региональная экономика
Религиоведение
Риторика
Социология
Статистика
Страховое дело
Техника
Товароведение
Туризм
Философия
Финансы
Экология
Экономика
Этика и эстетика
Прочее