Лингвистические аспекты судоговорения

Как отмечает У. О'Барр в своей монографии по исследованию судебной коммуникации, вплоть до настоящего времени именно письменный юридический язык был в фокусе внимания лингвистов и правоведов, представляя собой более удобный для наблюдения и исследования объект. Устную речь либо вовсе обходили стороной, либо делали оговорку, что устный язык в правовом контексте - это просто актуализация языка письменного [O'Barr, 1982: 23-24]. Со времени выхода этого исследования ситуация во многом изменилась; было написано значительное количество работ, авторы которых анализировали различные аспекты речевого взаимодействия в правовой сфере.

У. О'Барр, исследовавший стилевые разновидности судебной коммуникации на материале стенограмм заседаний, предлагает выделять четыре регистра устной судебной речи (registers of court-talk) [O'Barr, 1982: 25]:

1. формальный юридический язык (formal legal language): Эта разновидность, наиболее близкая по своим характеристикам к письменному юридическому языку, используется судьями в обращениях к адвокатам и жюри присяжных, вынесении решений; используется адвокатами в обращении к судьям, заявлении ходатайств и просьб. Для нее характерны длинные предложения со сложным синтаксисом и высокой концентрацией профессионального жаргона.

2. стандартный английский (standard English): Разновидность языка, которая характеризует речь адвокатов и большинства свидетелей в зале суда; ее называют «правильным» английским (correct English) в силу несколько более формального лексикона, чем в повседневном бытовом английском.

3. разговорный английский (colloquial English): Используется некоторыми свидетелями и отдельными адвокатами (в качестве особенного индивидуального стиля) вместо стандартного английского. Эта разновидность лишена избыточной формальности и близка к повседневному английскому по лексическому составу и синтаксису.

4. различные социолекты (subcultural varieties): Разновидности языка, использующиеся участниками судебного процесса, речь которых по своим содержательным и стилистическим признакам отличается от речи общественного большинства (например, язык афроамериканцев или малообразованных людей).

Исследователь подчеркивает при этом, что разделение между этими четырьмя регистрами зачастую условно, и говорящий может переходить от одной разновидности к другой в соответствии с изменением ситуативного контекста и индивидуальными прагматическими интенциями. Так, адвокаты нередко прибегают к имитации речевого поведения свидетелей, чтобы добиться солидарности с этими участниками судебного процесса, заручиться их доверием и символизировать единство целей и интересов [O'Barr, 1982: 25-26].

На сложную, многоплановую природу судебной коммуникации обращают внимание многие лингвисты. К. Хеффер, например, отмечает, что в судебном процессе с участием присяжных происходит частое переключение с профессионального английского на стандартный, как результат необходимости убедить членов жюри в своей правоте - но убедить в жестких, строго регламентированных рамках судебного разбирательства. Автор предлагает использовать термин «юридически-обывательский дискурс» (legal-lay discourse) для разновидности языка, которую профессиональные участники судебного процесса используют в общении с непрофессиональными - присяжными, свидетелями и пр. [Heffer, 2005: 30]. Речь юриста строится под давлением определенных ментальных схем и стереотипов: ведь адвокатов учат думать как адвокатов, и этот способ мышления сильно отличается от обыденного мышления. С другой стороны, им приходится решать стратегическую задачу эмоционального и когнитивного воздействия на аудиторию, которая и обуславливает столь сложную природу использования языка в судебном процессе. В исследовании американского лингвиста П. Тиерсма анализируется проблема эффективного общения судьи и присяжных. Автор пишет о коммуникативных неудачах, которые возникают в результате того, что сложные толкования закона и инструкции, которые судья дает присяжным, оказываются недоступными для понимания простого обывателя. Среди «лингвистических препятствий» автор выделяет избыточное использование пассивных конструкций, двойного и тройного отрицания, сложных юридических терминов; замену глаголов отглагольными существительными и опущение относительных местоимений; сложные многокомпонентные предложения с нагромождением придаточных и т.д. [Tiersma, 1993: 48-52].

В работе другой исследовательницы, Д. Идc, поднимается проблема участия в судебном процессе уязвимых категорий свидетелей, к которым она относит не-носителей языка, детей, носителей диалектов и социолектов, людей с ограниченными возможностями (например, слабослышащих людей) [Eades, 2006: 772-778]. Более того, отмечает автор, даже люди, не относящиеся ни к одной из этих категорий, могут чувствовать себя ущербно в условиях судебного разбирательства, что еще больше подчеркивает асимметрию властных отношений в зале суда.

Исследователи отмечают, что судебная коммуникация предполагает большое количество интерактантов, каждый из которых наделен индивидуальным набором характеристик - статусных, социальных, речеповеденческих и т.д. Кроме того, каждый из участников процесса преследует собственные прагматические интенции, вступая во взаимоотношения с другими участниками. При всей строгой ритуализованного судебного дискурса и закрепленного статусного неравенства сторон участники дискурса активно адаптируют свое речевое поведение к динамично изменяющемуся контексту в судебного процесса. Таким образом, мы можем наблюдать значительную вариативность использования языка, как среди профессиональных, так и непрофессиональных участников судебного дискурса.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   Скачать   След >