Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Философия arrow Язык как конструктивно-прогностическая структура в гуманитарном познании

Обоснование прогностического потенциала научного текста в гуманитарном познании

До этого момента в данном исследовании не было дано определение реальности, между тем само это слово, равно как и «действительность», использовалось постоянно. Поэтому перед тем как перейти непосредственно к анализу предсказания реальности научными текстами, представляется целесообразным определиться с терминологией. Причём, если в дальнейшем данная работа опирается на труды Лотмана и его ученика Руднева, то и определение реальности логично было бы позаимствовать у одного из них.

Стоит начать с того, что реальность противопоставляется вымыслу или фантазии, и «для многих людей именно такое понимание этого противопоставления будет наиболее фундаментальным». Простое понимание реальности даётся у позднего Мура, формулировавшего, что «он знает, что это его рука». Ещё более упрощённое понимание дают Витгенштейн и Малкольм, заявляя, «что слово знать тут лишнее, так как сомневаться по поводу руки вообще бессмысленно». И несмотря на то, что человек может быть обучен такому языку, в котором нет определения руки, «мы будем ориентироваться на людей, которые понимают, что такое рука». Выражаясь научным языком, в первом приближении следует рассматривать реальность, подразумевая «в качестве фундаментальных своих основ ее материальность и независимость от сознания».

Здесь, однако, необходимо привести два критических замечания, касательно этих двух свойств реальности. Во-первых, до определённой степени реальность всё-таки зависит от сознания в том смысле, что если все люди на земле пропадут, то «не останется языка, а останутся предметы, - не названные, потерявшие свое значение: природа, камни (вернее, то, что ранее так называли), - то все же в этом случае говорить, осталось что-то или не осталось, бессмысленно». В этом смысле можно предположить: если «гаснет последнее человеческое сознание, то одновременно пропадают и камни, и трава, и солнце, и звезды». Это, по мнению Руднева, не противоречит физике, которая доказала, что «реальность, если говорить о микромире, фундаментально зависит от того, кто ее наблюдает».

Возвращаясь к вымыслу, можно заметить, что и он зависит от человеческого сознания ровно таким же образом: после гибели человек текст останется бессмысленным, потому что не будет языка и его нельзя будет воспринять. То есть текст и «дремучий лес - это совершенно разные вещи, но в каком-то смысле и про то, и про другое и можно, и нельзя одновременно сказать, что они существуют независимо от человеческого сознания».

Второе замечание относится к тому, что с материальностью происходит примерно то же, что и в случае с взаимосвязью с сознанием: «невозможно представить себе неоформленную незнаковую материю (так же, впрочем, как нематериализованный знак)». Материальность и её восприятие описываются по следующей формуле: «Полагать, что нечто существует, значит полагать, что некто полагает, что это нечто существует».

Реальность можно представить как знаковую систему, содержащую в себе другие знаковые системы разного порядка, в результате эта система становится такой сложной, «что она воспринимается ее средними носителями и пользователями как незнаковая». В то же время реальность не может быть незнаковой, поскольку «мы воспринимаем ее и пользуемся ею исключительно при помощи знаков». И хотя человек привык делить реальность на вещи и знаки, «это деление имеет только прагматический смысл».

Отчасти такое понимание реальности облегчает задачу изучения прогностического потенциала языка, поскольку если сам он является системой знаков, то представить как он воздействует на другую систему знаков становится легче, поскольку так эти оба явления сводятся к одному порядку. Как бы то ни было, определившись с понятием реальности, следует вернуться к изучению предсказательной силы языка, а именно - научных текстов.

Текст как форма существования языка исторически рассматривался как замкнутая система, изолированная не только во времени, но и в пространстве. Такое толкования текста частично сохранялось вплоть до второй половины XX в., когда получили развитие идеи интертекстуальности и в целом в анализе текста стал превалировать постмодернистский дискурс. Принципы понимания текста усложнились, и он стал восприниматься «как своего рода стоп-кадр, искусственно „застопоренный“ момент между прошедшим и будущим» Лотман, Ю. М. Культура и взрыв. - М.: Гнозис, 1992. - С. 27.. Причём у каждого текста прошедшее время проявляется в двух ипостасях: внутренне, т.е. как непосредственная память текста, и внешне, как соотношение с внетекстовой памятью. Если мысленно поместить себя в «настоящее время», описанное в тексте, то время может быть представлено следующим образом, который предложил Лотман. Прошлое «сходится как конус, упирающийся вершиной в настоящее время» Там же., а будущее представляется пучком возможностей, расходящимся от точки настоящего. Лотман считал, что если будущее неизвестно, то человек склонен приписывать значимость всему: так, чеховское ружьё, которое, «по указанию самого писателя, появившись в начале пьесы, обязательно должно выстрелить в ее конце, отнюдь не всегда стреляет» Лотман, Ю. М. Культура и взрыв. - М.: Гнозис, 1992. - С. 28.. А если ружьё и стреляет, то неизвестно, куда оно попадёт и в чём реализуется его потенциал. Чеховское правило «имело смысл лишь в рамках определенного жанра, к тому же отстоявшегося в застывших формах» Там же. С. 65., но в отношении всех прочих случаев именно это незнание придаёт моменту сюжетную значимость.

Момент, когда всё прошлое сходится в точку и только одна случайность решает, какой путь из пучка возможностей выберет настоящее, Лотман называет взрывом. И хотя он прямо заявляет о том, что «выбор одного из них не определяется ни законами причинности, ни вероятностью: в момент взрыва эти механизмы полностью отключаются» Там же. С. 28., его концепция формирования будущего небезынтересна в контексте исследования прогностической функции языка.

Когда совершается выбор, реализуется случайность, в этот момент происходит «отсечение тех путей, которым суждено так и остаться лишь потенциально возможными» Там же., после чего законы причинно-следственных связей вновь вступают в свою силу. В момент взрыва, будущее определяет доминирующий элемент, которым «может стать любой элемент из системы или даже элемент из другой системы, случайно втянутый взрывом в переплетение возможностей будущего движения» Там же. С. 28-29.. Сложность в том, что, смотря из будущего, вся цепочка событий кажется исключительно логичной и единственно верной. В сознании наблюдателя непредсказуемость заменяется закономерностью, и с его точки зрения выбор становится «фиктивным, „объективно“ он был предопределен всем причинно-следственным движением предшествующих событий» Лотман, Ю. М. Культура и взрыв. - М.: Гнозис, 1992. - С. 30.. При этом для наблюдателя в зависимости от точки его наблюдения трансформируется сам характер события, «глядя из прошлого в будущее, мы видим настоящее как набор целого ряда равновероятных возможностей» Там же. С. 194., из будущего прошлое «для нас обретает статус факта, и мы склонны видеть в нем нечто единственно возможное» Там же. С. 194-195..

Пример того, как это происходит, мы можем видеть в исторических науках. Сначала исторический процесс описывается современниками, потом историкам, и «этот двойной слой описаний направлен на то, чтобы удалить из событий случайность» Там же. С. 30.. Особенно ярко это выражено в тех сферах истории, где события развиваются постепенно и взрывы происходят редко, в которых, «во-первых, действие развивается наиболее замедленно и, во-вторых, отдельная личность играет меньшую роль» Там же.. Ретроспективный взгляд на историю позволяет рассказывать находясь в будущем рассказывать события как бы из прошлого, зная все результаты свершившегося процесса, хотя «эти результаты как бы еще не совершились и преподносятся читателю как предсказания» Там же. С. 195.. В итоге эти «предсказания» сбываются, из-за чего кажется, что ничего непредсказуемого в сюжете нет. Таким образом, события всегда предстают в двух состояниях: «с одной стороны, с памятью о только что пережитом взрыве, с другой - оно приобретает черты неизбежного предназначения» Там же. С. 196..

Если свести лотмановскую теорию к нескольким тезисам, то получается, что, во-первых, прогнозирование будущего невозможно, так как оно формируется доминирующим случайным элементом во время взрыва. Во-вторых, человек этого не осознаёт, так как из будущего прошлые события ему видятся предопределёнными. В-третьих, человеку всегда свойственна потребность в предсказании, и «особенно острый характер оно приобретает в кризисные эпохи» Лотман, Ю. М. Статьи по семиотике культуры и искусства (Серия «Мир искусств») / Сост. Р. Г. Григорьева, Пред. С. М. Даниэля - СПб.: Академический проект, 2002. - С. 238.. В-четвёртых, тексты сами по себе являются своеобразными моментами взрыва, которые, при этом, имеют двойную предысторию: события, которые предшествовали его созданию, и события, которые предшествовали его прочтению. В-пятых, гуманитарные науки имеют предметом своего изучения, как правило, тексты, и это накладывает серьёзный отпечаток на гуманитарное познание.

Несмотря на первый тезис, в некоторые моменты Лотман, казалось бы, противоречит сам себе. Например, он замечает, что дальнодействующие исторические прогнозы оказывались малонадежными, однако он находит причину не в принципиальной невозможности предсказания, а в том, «что историческое развитие человечества, как особого рода структура, включает в себя механизмы купирования избыточности». Иначе говоря, действительный прогноз можно было бы составить, однако для этого необходимо было бы обработать больше данных, то есть включать в анализ каждого взрыва не только то будущее, которое имело быть, но и те пути развития, которые были отброшены случайностью. Таким образом, исторический анализ мог бы оперировать гораздо большим количеством вариантов развития событий для будущих прогнозов.

Исторический процесс следует рассматривать как эксперимент, но не с целью доказать уже известное, а особый тип эксперимента, который «ставит перед собой ученый, с тем чтобы обнаружить неизвестные еще ему самому закономерности». И в этом эксперименте следует иметь в виду, что «неопределенность будущего имеет, однако, свои, хотя и размытые, границы». Иными словами, любое событие может произойти только в рамках системы других событий, которое делает его более или менее возможным или вовсе несбыточным.

Наконец, следует вновь вернуться к прогностическому характеру текста, которой постулирует Лотман. Его предсказательный потенциал связан с тем, что текст, «подобно зерну, содержащему в себе программу будущего развития, не является застывшей и неизменно равной самой себе данностью». Текст не является неизменным, поскольку у него существует два разных прошлых, поэтому в момент настоящего, в момент чтения и интерпретации, его язык начинает жить, а сам он каждый раз даёт всё новые варианты формирования будущего. Текст влияет на будущее, постоянно аккумулируя новые интерпретации и смыслы, и «не-до-конца-определенность его структуры создает под влиянием контактов с новыми контекстами резерв для его динамики».

Возвращаясь к определению реальности, которое даёт Руднев, стоит подчеркнуть, что, таким образом, текст и реальность - «сугубо функциональные феномены, различающиеся не столько онтологически, с точки зрения бытия, сколько прагматически, то есть в зависимости от точки зрения субъекта, который их воспринимает». Если приводить пример этого прагматического различения, то можно утверждать, что текст передаёт информацию «от одного сознания к другому и поэтому не существующий вне воспринимающего его сознания». В то же время реальность «мыслится нашим сознанием как принципиально непричастная ему, способная существовать независимо от нашего знания о ней». Возможность и невозможность существовать отдельно от сознания - то, что отличает текст от реальности. Если воспринимать текст как то, что существует и работает даже тогда, когда он не прочитывается, то текст превращается в реальность. Если же представить, что реальность существует только в тот момент, когда за ней наблюдает человек и описывает её с помощью языка, то она будет соответствовать тексту.

Коль скоро текст и реальность не так далеки друг от друга, то стоит добавить ещё одну характеристику, которая объединяет эти два понятия. Такой характеристикой является время, однако «семиотическое время, время текста, время культуры противоположным образом отличается от времени физической реальности». Имеется в виду то, что время жизни текста в культуре потенциально бесконечно, в то время как «любой предмет реальности живет в положительном энтропийном времени, то есть с достоверностью разрушается, образуя со средой равновероятное соединение». Любой текст же работает в обратном направлении и «с течением времени, наоборот, стремится обрасти все большим количеством информации», то есть живёт в отрицательном энтропийном времени.

Такое бессмертие текста возможно прежде всего потому, что он не равен своей материальной сущности. В определённый момент времени с некоторыми текстами возможна ситуация, когда знак (копия текста) полностью совпадёт со своим референтом (самим текстом), проще говоря, текст останется в единственном экземпляре. Однако, таких текстов в культуре не так много и большинство из них не относятся к современности. Однако и тогда текст не обязательно умирает, в таком случае «его можно восстановить и актом культурной канонизации приравнять реконструированный текст к изначальному». Такая участь, например, постигла «Курс общей лингвистики» Соссюра, который обильно цитировался во втором параграфе первой главы настоящей работы. В действительности Соссюр никогда не писал такой книги, её реконструировали его ученики Балли и Сеше, также исследованные в том параграфе. Однако это не помешало стать «Курсу общей лингвистики» одной из важнейших книг для наук, связанных с языком, а Соссюру - одним из влиятельнейших лингвистов.

В отличие от текста, предмет реальности «в пространственном смысле центростремителен, то есть ограничивается рамками своих очертаний». Текст же центробежен, то есть стремится охватить как можно большее пространство с помощью тиражирования. Умирает же текст только тогда, «когда его перестают читать, то есть когда он перестает давать культуре новую информацию». В этом случае экземпляры текста становятся предметами реальности, а текст исчезает.

Основной характеристикой физического времени является анизотропность, то есть необратимое движение в одном направлении. Для реальности это значит, что «ни один момент в мире не повторяется полностью, мы не можем повторно оказаться в прошлом и не можем заглянуть в будущее». Однако для текста анизотропность несёт совсем другие следствия.

Если в реальности с течением времени энтропия возрастает, то текст, будучи сигналом, передающим информацию, наоборот, исчерпывает энтропию в мире, поскольку обрастает новой информации. Следовательно, «можно считать, что сам текст движется по времени в противоположном направлении». То есть текст - это «обратная реальность», а реальность - «обратный текст».

К реальному времени можно применить следующие три постулата, выведенные Г. Рейхенбахом:

1. прошлое не возвращается;

2. прошлое не изменяется, будущее изменяется;

3. нельзя иметь достоверного знания о будущем.

В текстуальном времени эти постулаты становятся другими:

1. прошлое возвращается всякий раз, как текст прочитывается;

2. прошлое текста постоянно изменяется в той части, которая касается контекста его прочтения; будущее текста не меняется, так как «будущее» - момент максимальной энтропии - это момент создания текста;

3. можно достоверно знать будущее текста.

В результате тексты действительно конструируют реальность до определённой степени, поскольку в момент создания они потенциально содержат все возможные интерпретации, комментарии и т.п. Во всём этом можно быть уверенным, если обладать достаточными данными для прогноза, и в целом работа по прогнозированию будет похожа на такую же работу историка с письменными источниками.

Можно рассмотреть, как тексты влияют на гуманитарное знание на примере литературоведения. Так, например, работы В. Н. Топорова о «Преступлении и наказании» и «Господине Прохарчине» рассмотрели произведения Ф. М. Достоевского под влияние Бахтина как отголоски древнейших архаических представлений, в результате «исследователи русской литературы XIX века фактически отбросили миф о реализме и стали рассматривать произведения XIX века под углом зрения культуры XX века». Фактически они перестали рассматривать литературу с точки зрения «мифа о реализме», хотя и можно считать, что исследователи построили новый миф, «но в этом нет ничего удивительного, так как вся история науки, особенно гуманитарной, в каком-то смысле есть процесс мифотворчества», и при этом ей удаётся оставаться продуктивной. Так в стихотворении Н. А. Некрасова «Железная дорога» «увидели не только угнетение народа, а чрезвычайно последовательно проведенную мифологическую идею строительной жертвы», а Обломов стал не просто обленившимся барином, но воплощением «Ильи Муромца, сидящего на печи 30 лет и три года». Это происходит потому, что, как замечал Лотман, у каждого текста есть два прошедших времени - события до написания текста и события до его прочтения. И это второе прошлое может обогащать текст таким образом, что «в определенном смысле мы знаем о „Слове о полку Игореве“ больше, чем современники этого памятника, так как он хранит все культурные слои его прочтений, обрастая огромным количеством комментариев». При этом каждая новая интерпретация была потенциально заложена в исходном тексте, иначе её бы нельзя было в нём обнаружить.

Имея всё вышеизложенное в виду, следует вновь обратиться к предложенной тема-рематической модели токования взаимоотношения текста и будущего. Любая информация, которая познаётся, автоматически становится темой, в то время как все возможные следствия из «пучка возможностей» являются потенциальными ремами. Если рассматривать проблему с этой точки зрения, то тексты, рассматриваемые гуманитарными науками, суть темы, а любые научные исследования, проводимые на их основе, являются ремами.

Стоит отметить, что современное состояние науки таково, что исследования не могут быть «тетическими», то есть они обязаны опираться на уже известные тексты. Это обусловливается как научной традицией, которая не позволяет заниматься наукой, не обращаясь к историографии по той или иной проблеме, так и тем, что в науке не существует абсолютно новых областей, то есть невозможно начать исследование такой проблемы, по которой до настоящего времени не было исследований.

Памятуя об идеях Эко, можно заметить, что зачастую наука и философия может быть ближе к «Бэкону», чем к «да Винчи». Так, например, античные идеи атомистов не могли описать в деталях, как найти и исследовать атомы. То есть иногда идея может быть постулирована и спустя некоторое время воплотиться во всех смыслах физической реальности.

Тем не менее наука стремиться давать чёткое описание своих результатов, в итоге каждый научный текст являясь ремой до момента прочтения, после становится темой и вновь порождает все возможные интерпретации, которые складываются из истории до написания текста и исторического контекста во время прочтения. В этом смысле тексты, которые исследуют гуманитарные науки, могут порождать новые смыслы бесконечно, пока учёные не потеряют к ним интерес, опять же, в силу контекста.

 
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Предметы
Агропромышленность
Банковское дело
БЖД
Бухучет и аудит
География
Документоведение
Естествознание
Журналистика
Инвестирование
Информатика
История
Культурология
Литература
Логика
Логистика
Маркетинг
Математика, химия, физика
Медицина
Менеджмент
Недвижимость
Педагогика
Политология
Политэкономия
Право
Психология
Региональная экономика
Религиоведение
Риторика
Социология
Статистика
Страховое дело
Техника
Товароведение
Туризм
Философия
Финансы
Экология
Экономика
Этика и эстетика
Прочее