Литературная дискуссия 1925-1928 pp.

Историко-литературные и теоретические труды ученых в 20-х годах представляли собой прочный уже почву для дальнейшего развития украинского, в широком смысле филологического литературоведения. По мнению С. Ефремова, историография украинской литературы в 20-х годах уже "доходила своего довершение" 15, а П. Филипович в статье "Украинский литературоведение ..." отмечал, что количественный и качественный рост новых исследований в этой области "позволит через некоторое время составить синтетический обзор не только старой украинской, но и новой и новейшей литературы "(22).

"Новые исследования", о которых говорил П. Филиппович, в 20-х годах обликувалися и изучались очень тщательно, что было прочной в то время базой для формирования отечественной библиографической дела и написание на новых, филологических основе подлинно научной истории украинского литературоведения. Большую подготовительную работу в этом направлении проделал в 1927 коллега П. Филипповича по семинара В. Перетца К. Копержинская, опубликовав в сборнике трудов, подготовленном в честь академика М. Грушевского в связи с его 60-летием, подробный библиографический обзор " Украинское научное литературоведение за последние десять лет ". В основе обзора - большой фактический материал из сферы осмысления литературы и характеристика всех исследовательских школ (направлений), которые развивались в течение послереволюционного десятилетия и в Восточной, и в Западной Украине. Среди них ученый выделял филологическое (преимущественно как текстологическая), сравнительно-историческое, формально-поэтическую, психологическую, лингвистическую, идеологическую школы, а также выделял в отдельные подразделения "Методологические расправы и споры" и "История украинской критики". Несмотря на то, что задача статьи сводилось к описанию работ определенной школы, в ней имеются были также элементы анализа тех работ и оценок их научной состоятельности. Поэтому из статьи возникала картина лишь начального (по мнению автора) этапа формирования филологической школы (работы

B. Перетца, М. Марковского и др.); более развитой казалась сравнительно-историческая школа (В. Перетц, В. Адрианова-Перетц, П. Филипович, А. Белецкий и др.), но И она выглядела порой недостаточно "оформленной" ("Сравниваются, например, мотивы, композиция, единичные литературные средства, но не каждый исследователь, прежде чем что сравнивать, хорошо отдает себе дело, что такое мотив, композиция, литературное средство и какую литературную функцию играет он в данном и в других литературных произведениях ", XXXIII). Определенным достоянием формально-поэтической школы автор считал исследования Б. Якубским,

C. Родзевича, С. Смаль-Стоцкого и др., Которые рассматривали вопрос поэтики (почти в духе Аристотеля), стиля, композиции, стихосложения и др .; сетовал на пассивный развитие психологических ("потебнянських") традиций в литературоведении (Я. Гордынский, С. Смаль-Стоцкий), но значительным считал достижение С. Ефремова и М. Возняка, М. Грушевского и А. Дорошкевича в идеологической (социологической) школах . К. Копержинская выразил осторожную надежда, что какого-то нового струи можно было бы ожидать от "классового" как ответвление идеологического (социологического) литературоведения (В. Коряк, А. Шамрай, А. Музычко и др.), Хотя оно и демонстрирует "некоторую поверхностность исторической и литературной стороны "(XLVII).

Между тем упомянутая К. Копержинская "этажность", которая именовала себя "марксистским литературоведением", постепенно проявляла свою новизну только в вытеснении по науке всех других методологий и школ и доказывала, что в науке о литературе надо начинать все сначала, отбросив любые традиции и создав такую историю литературы, которая бы имела И новую периодизацию (по общественно-экономическими формациями), и новая трактовка сути литературного творчества (отражение в ней динамики развития тех формаций). Речь шла, следовательно, о иллюстративно-прикладную методологию осмысления литературы, о полном игнорировании ее имманентной специфики. Сказалось это уже какой-то мере в учебниках и хрестоматиях, заключенных А. Дорошкевич и Н. Плевако, но в наиболее вульгарных формах оказывалось в трудах А. Музички (в работе о Лесе Украинке он представил поэтессу, по словам К. Копержинская, "как последовательного марксивця , почти коммунистку ", XIII) или в" Очерки истории украинской литературы "В. Коряк (1889-1937).

В предисловии к "Очерка ..." В. Коряк не скрывал, что это "первая попытка марксистского очерка истории украинского художественного слова", а также иронизировал, что "вот такие" первые попытки "бывают фатальными образцами того, как не надо начинать" 17 . Однако со всей серьезностью дальше доказывал, что предлагаемый им способ рассмотрения литературы является единственно правильным, целесообразным и крайне необходимым для строителей коммунистического общества, "История литературы, - по мнению автора, - имеет делиться не в периоды изменения формальных литературных течений, а в соответствии с изменениями материальной базы каждой идеологии, в зависимости от господствующей формы хозяйственной деятельности, которая в конечном итоге обусловливает определенные идеологические надстройки и в частности определенный стиль искусства ". Что касается украинской литературы, то ее история, "выложена систематически", повторяет "этапы исторического процесса с некоторыми незначительными изменениями ради удобства систематизации жизни" и укладывается в такую периодизацийну схему: "1 Сутки родового быта. 2. Эпоха раннего феодализма. 3. Средневековье . 4. Торговый капитализм. 5. Время финансового капитализма. 6. Время пролетарской диктатуры "(12-13). Как в этих "сутках" разворачивались теоретические рассуждения автора о связи с ними литературных ситуаций, видно, например, из соображений о ренессансные издания в "сутки торгового капитализма": "Эпоха Ренессанса - время развития городского Крамов хозяйства, которая дает новые сюжеты - есть пейзаж (ландшафт) и бытовое живопись ... В поэзии, в искусстве слова происходит процесс выделения из лирико-эпических песен, с гибели этой формы, новой формы - лирики - стихи сепарированный человеческой единицы, ее чувств, что выпячиваются в его сознании - следствие расстройства первобытных коллективных общественных форм. Процесс индивидуализации происходит в формах разверстки общества. Каждая общественная слой господствующая лелеет свою обособленность. В эту пору зарождается драма. Выход из культа, полное разрыва связей с церковью является началом драмы мещанской. В начале драма схоронила все синкретизм старинного обрядового хора, моменты действия, проповеди, диалога "(149-151). Практический анализ произведений или характеристика фигуры писателей изобилует после такой "теории» не менее пошлыми соображениями: "... Эней изображен крепостником" (207); Шевченко "не имел т. Н. Национального сознания (произведения буржуазной, а не помещичьей литературы ...). С его был враг России - империи," нимцеид "," жидоид "," кацапоид ", как с помещиков писатель, но культурно он был тем, что потом стало называться "общерос" (302). Когда возникала необходимость обозначить в том или ином произведении своеобразие образного языка, разновидность символа или метафоры, то В. Коряк пользовался единственным, раз и навсегда выработанным клише: образность может быть крестьянская , буржуазная, пролетарская ... Вряд ли кто-нибудь возьмется "с ученым видом знатока" разграничить, где тут социологизм, который является все-таки научным определением явления, а где полная потеря здравого смысла. Тем временем "Очерк ..." В. Коряка Наркомпрос УССР рекомендовал как учебник для институтов народного образования и педагогических курсов.

Такого типа "литературоведение" сформировалось, конечно, не на голом месте и не сразу. Питательной почвой для него был основополагающий постулат марксизма, вся человеческая деятельность обусловлена типом общественно-экономических отношений, которые формируются в условиях определенного государственного строя. Культуру, художественное творчество человека подгоняли под этот постулат Ленин, Сталин, Г. Плеханов, А. Луначарский, В. Фриче и многие другие марксистов. Накануне октябрьского переворота 1917 г.. И сразу после него Самые левые позиции в нем занимали деятели Пролеткульта. Когда же их левизна была подвергнута критике даже Лениным, а сам Пролеткульт в первой половине 20-х годов формально перестал существовать, его рудименты в еще более вульгарной форме нашли приют в критических работах членов литературных организаций "Гарт", "Плуг", "Молодняк" , ВУСПП и др. Некоторые другие тогдашние объединения писательских сил в своих уставах и декларациях тоже уверяли, что за основу своей деятельности берут марксистскую идеологию (за исключением неоклассиков, существовавших без официальных деклараций), но к таким вульгаризаций, как в "Гарт", "Молодняку" или ВУСПП, там не доходило. Соревноваться с ними могли бы футуристы во главе с М. Семенко, которые и в этой области на протяжении всех 20-х годов пытались быть самая левая. В "Платформе и окружении левых", опубликованной 1927 p., Они, в частности, отмечают, что их ни с кем нельзя перепутать. "Наш левый фронт молодой, украинской культуры там, где идет классовая борьба, борьба за коммунизм. Мы были там, там мы, там будем. Наша база: индустриализация, рационализация - из нее выходит и ею питается наша творческая, созидательная, пропагаторська работа, идеологически связана с политической задачей Коммунистической партии "18. В этом русле развивалась и их литературно-критическая деятельность.

В самом начале становления голос марксистской критики (тогдашнее название - пролетарская) в украинском литературном процессе был не очень слышен. Ею интересовались, в частности, В. Дорошенко (1879-?), Который пытался найти определенные касающиеся между марксистским и общесоциологической подходами к литературным явлениям, и В. Винниченко, который в статье "Наблюдение непрофессионала. Марксизм и искусство" (1914) пробовал показать, что марксизм имеет право "на свою литературу", исполненную духа классового, активного протеста против угнетателей. В теоретическом аспекте марксистская критика и литературная теория позже стали предметом рассуждений А. Ковалевского (1895-1969), который в связи с этим опубликовал в "Красном пути" (1923, № 1) статью "Вопрос экономически социальной формулы в истории литературы ". Он обосновывал "зависимость" художественного творчества от форм хозяйствования и психологии классов, доказывал "прямой связи" литературных течений и направлений с классовым сознанием интеллигенции, в среде которой как раз и рождаются художники, и тому подобное. Подобные мотивы звучали в отдельных публикациях журналов "Искусство" (1919-1920), "Пути искусства" (1921-1923), но это были пока единичные голоса, особой роли в науке о литературе ни играли. Зато, начиная с 1922-1923 pp., Наметилось очевидное "выравнивания": образцы марксистской критики начали играть доминирующую роль в периодических изданиях "Плуга" и "Гарта", в ежедневных партийных и советских газетах, в журнале "Красный путь" (1923 1936), а всем остальным методологиям в литературоведении началось последовательное и "прещильне заклепывания уст", как скажет впоследствии С. Ефремов.

Кроме В. Коряка, значительной активностью в области марксистской критики отмечались поэты Д. Загул и Я. Савченко, а также И. Кулик, М. Доленго, профессиональные критики А. Музычко, Ф. Якубовский, В. Коваленко, С. Щупак и др . Они публиковали уже не только статьи и рецензии, но и сборники и монографии, основной пафос которых основывался на тех же узко тенденциозных установках, что сводили роль литературы к классовому иллюстрирования общественных процессов и служение ее "пролетарской" идеи ("Критические этюды" М. Доленга , 1925; "Поэты и беллетристы" Я. Савченко, 1927; "Силуэты современных украинских писателей" Ф. Якубовского, 1928; "Марксистская метода в литературоведении" П. Петренко, 1928 и др.). Характеризуя достижения этих авторов, Я. Гордынский позже напишет: "Все они обнаруживают узкий кругозор и недостаток солидной образования, мало выходит за партийную литературу и современную российскую теорию, политическую и литературную с некоторыми оттенками мировой литературы, пересеянных через российское сито. Поэтому их писания характеризует тон партийной листовки, часто крикливой, с типичными партийным аргументами, принимаемых абсолютного авторитет без всякой критической мысли ". Лицо писателя, его стиль, тропика, речь трактуются ими исключительно в социально-политическом аспекте. О содержании и форме они стараются говорить в духе гегелевского монизма, пересаженного на грунт диалектико-материалистической методологии (произведение представляет собой единство содержания и формы). Для них якобы неприемлем рассмотрение только идеологии художественного произведения; имеют значения, мол, и чисто формальные факторы его, но в конечном последствия им безусловной ортодоксией выдается примат содержания над формой, который (содержание) должен быть насквозь проникнут пролетарской идеологией. "Партия следит и должна следить за тем, - писал И. Кулик. - Чтобы за кулисами соревнований (формальных направлений) не скрывали попытки легализовать идеологическую борьбу против пролетариата и его диктатуры" ("Гарт", 1927, № 2-3).

В течение определенного времени (1928 и последующие годы) дискуссия по поводу "единства содержания и формы" в искусстве велась журналом «Критика» (1928-1940). Участники дискуссии то сетовали на неточности этих категорий (С. Войнилович), то считали схоластическими попытки разбивать их в произведении даже в исследовательских целях (Ф. Якубовский), то настаивали на мысли о взаимодействии их и потребность различать "жизненный и художественный смысл" (М . Доленго), то доказывали единство этих категорий и необходимость видеть в произведении "внутреннюю" (оформленный содержание) и "внешнюю" (как предмет поэтики) форму (В. Юринец). Возможная производительность этой дискуссии разбивалась, однако, о скалу марксистской ортодоксии, которая любой разговор о форме спешила объявлять идеализмом (В. Сухин-Хоменко) или форсоцивством (Д. Сокаль), а попытки привлекать к разговору о пролетарское искусство некоторые соображения Гегеля или Канта аттестовала как отступление от марксизма, звучало как неслыханный "научный грех". "Марксизм поставлен на голову Вернее вообще никакой не марксизм, а чистейший идеализм неокантивського сорта", - писал В. Сухин-Хоменко о взглядах на содержание и форму В. Юринца.

На каком-то этапе утверждения марксистской ортодоксии для наиболее активных ее глашатаев перестают существовать не только "свои" авторитеты искусствоведения, но и титулованные классики-марксисты вроде Г. Плеханова. Первые сомнения в "правильности" его эстетических позиций высказывали авторы журнала "Критика" еще в 1928 году, а через три года его работы фактически уже выбрасывались за борт марксистской эстетики. Критиковали его К. Довгань, А. Речицкий, С. Щупак и другие правоверные марксисты, находили у бывшего авторитета и отрыв формы от содержания, и оппортунистическое склонение в сторону Фейербаха и Канта, и "крамолу" о примате общечеловеческих ценностей над классовыми, и в целом "такие положения в отрасли и литературоведения, и искусства, которые, когда углубить их, ведут очень далеко от марксизма-ле-нинизму" 21.

Менее навязчиво (или и с применением "фигуры умолчания") такая лобовая ортодоксия звучала в чисто теоретических работах, посвященных поэтике прозы, поэзии, других жанров (В. Полищук. "Как писать стихи", 1921; ст. Гаевский. "Теория поэзии ", 1921; М. Йохансен." Элементарные законы версификации ", 1921; Д. Загул." Поэтика ", 1923; Б. Якубским." Наука стихосложения », 1922 и др.). Здесь больше речь шла о художественной "технику", чем идеологию; ссылаясь на известные авторитеты из отечественного филологии, а отчасти и зарубежной (А. Потебня, 0 Веселовский, Г. Лессинг, Б. Кроче, З. Фрейд и др.), авторы пытались раскрыть секреты виршобудування, стиля и стилистики прозы, сюжета и конфликта в драматургии и тому подобное. Марксистский догмат в рассмотрении этих вопросов очевидное актуализировался в "Поэтике" Д. Загула, который пытался обосновывать идеологическое, социальное значение поэтического творчества, зависимость образного языка от общественной эволюции и др.

На рубеже 1924-1925 pp. в среде критиков и писателей, именовали себя марксистами, зародилось сомнение: правильный путь они избрали и или "туда" их ориентирует марксистская критическая мысль. Беспокоило, в частности, то, что с "плужанського" и "гартованського" окружение в литературу прорвалось немало "малограмотных писателей", которые считали, что для социально детерминированной, иллюстраторские творчества особого художественного таланта не требуется, достаточно лишь грамотно пересказать содержание какого-то события или воплотить пафос, где верх в конечном итоге брала рабоче-крестьянская идея, которая в государственной транскрипции именовалась диктатурой пролетариата. Резко снижался поэтому критерий главного качества литературы - художественности; писательством начала верховодить только идейная заданность, которая до минимума сократила расстояние до графоманства, примитивизма и нескрываемой конъюнктуры. "Жизнь ... идет походом на искусство, - писал составитель хрестоматии" Из истории украинской критики "А. Ковалевский, - снова хотят заставить искусство" служить ". И это еще в значительно хуже, чем раньше, способ ... Новое движение ( марксистская методология есть. - М.Н.) требует, чтобы был "содержание", взгляд, мировоззрение, но еще чтобы взгляд был не один за всех. Да и средства творчества не индивидуальные, а коллективные, не «Я», а «Мы ". Более того, чтобы это все осуществить, вводятся специальные организации". Далее А. Ковалевский писал, что писатели хоть и "упираются руками и ногами", но вынуждены идти в те организации. Ведь "кроме совершенства в форме, противопоставить ничего не имеют"; материальных средств для печатания произведении, нет квалифицированной читательской аудитории, и поэтому лишь немногие из писателей замкнулся в себе, а все остальные вынуждены идти в те вновь писательские организации22.

Расслоение в писательской среде сразу же породило в критике и методику ярликування: на тех, кто входил в организации "на марксистской платформе", закреплялся ярлык "пролетарской", "советский"; кто только тяготел к той "платформы", того называли "попутчиком", а кто замыкался в себе, того прописывали по ведомству буржуазных или буржуазно-националистических писателей. Все это вызывало напряжение и нервозность в литературе, которые неизбежно вели к конфронтации и раскола. О возможности раскола и кризиса в литературе писал в своих предсмертных статьях В. Эллан-Голубой ("Перед организационной кризисом в украинской революционной литературе", "Гартованцям" и др.), Но как будут разворачиваться события, ему не суждено видеть. Расколы начались после его смерти, очевидное - в ходе литературной дискуссии 1925-1928 pp. Увертюра к этой дискуссии прозвучало еще чуть ли не в июня 1922 года p., Когда в Киеве состоялся литературный вечер-диспут, на котором присутствовали писатели - Зеров, М. Рыльский, П. Филипович, А. Бургардт и другие - фактически сформулировали платформу отличного от плужансько-гартивського представление о новой украинской литературе, о необходимости ориентации ее на Европу, мировой контекст, общечеловеческие ценности. Литературная дискуссия 1925-1928 pp. только развила и обострила эти главные для того времени вопрос. В дискуссию были втянуты литературные силы почти всех писательских объединений 20-х годов, впоследствии к ней примкнули партийные и государственные работники, и всех интересовали якобы лишь одни вопрос: место писателя в борьбе за социализм, творческий индивидуум и коллектив. О собственном литературу как специфический художественный феномен говорили только единицы, постоянно опасаясь быть обвиненными в назадництви или названными "специалистами от эстетики".

Центральной фигурой дискуссии стал "первоприсутствующий" в пролетарской литературе Украины (как называла тогда Его критика) Хвылевой (1893-1933). Это воспринимается даже как неожиданность: бывший убежден пролеткультивець (в настоящее время издание сборника "Октябрь", 1921), впоследствии основатель, по словам 0. Белецкого, революционной украинской прозы (во время выхода сборника новелл "Синие этюды", 1923), а уже в 1928- 1928 pp. - Главный оппонент пролеткультовских, революционных идей, которые деформируют и сама жизнь в Украине, и саму литературу. С верующего большевика он превратился в еретика. Он не забывал, конечно, оглядываться на большевистские догмы ("Разве наша литакадемия, то есть ВАПЛИТЕ. - М.Н. - не стоит на постулатах Компартии?» - Спрашивал он), надеясь, что те догмы все же пригодны для построения гармоничной жизни и создания нормальной художественной литературы: вот только, мол, надо освободиться от всевозможных деструктивных элементов в партии, обществе, литературе, по-ленински решить национальный вопрос. Эту свою надежды он оборвал только 13 мая 1933 p., Когда решился на самоубийство. Но даже в предсмертном послании к друзьям-писателей отметил: "Да здравствует Коммунистическая партия!"

Позиции Хвылевого в литературной дискуссии 1925- 1928 pp. составили основу его сборников критических памфлетов "Камо грядеши" (1925), "Мысли против течения" (1926), серии статей "Апологеты писаризму" ("Культура и быт", 1926, № 3-13) и памфлета "Украина или Малороссия" , опубликованном только 1990 "Сквозь полемические чаще памфлетов красной нитью четко проходят три тезиса: 1. Конец малороссийском епигонизмови и провинциализм, украинское искусство приобщается к мировому и в первую очередь - западноевропейского ... 2. Конец российской гегемонии на Украине, Россия должен отойти в свои этнографические границы; Россия самостоятельная? - самостоятельная. Ну так и Украины самостоятельная. 3. Украинское искусство имеет свою великую миссию, оно начинает новый крупный культурный круг, ему Волновой дал условное название "азиатский ренессанс" 24. Эти мысли М . Хвылевого, изложенные в то же эмоционально, дерзновенно ("Европа или просвещение?", "Халтура Гладковых", "Московские задрипанки" и др.), нашли гласную поддержку в не очень широких, но интеллектуально весомых кругах (Зеров, М . Кулиш, М. Могилянской и др.), зато противников у него появилось "несть им числа" - от плужане во главе с С. Пилы Пенком, "уличенных" как провинциальных просвитян, и ярых в своей марксистской ортодоксии критиков вроде В. Коряка к непрозрилого автора брошюры "Европа или Россия?" (1926), а вскоре остроумного "пародиста-футуриста", автора драмы "Павел Полуботок" и единомышленника Хвылевого К. Буревия и многих партийных деятелей, среди которых оказался и главный диктатор СССР Сталин. Если Зеров, поддерживая Хвылевого, писал о необходимости усвоения классики и опыта европейской литературы, о прививки в украинской литературе настоящей художественности, художественной требовательности, на основе чего только и возможно новый ренессанс украинской литературы, если Кулиш в наскоках на М . Хвылевого критика В. Коряка видел не критику, а прокурорский допрос, то партийные деятели А. Волна, Л. Каганович и "сам" И. Сталин трактовали позиции Хвылевого, как "национал-уклонизм", как идеологическую диверсию, направляющую против "цитадели международного революционного движения и ленинизма" - Москвы не только соотечественников, но и западноевропейский пролетариат, который "с восторгом смотрит на флаг, развевается над Москвой". Такую "карту" в условиях крепнущей диктатуры и М. Хвылевому, и его единомышленникам крыть было, конечно, ничем. Тем более, что "хвылевизм", как заметили бдительные марксистские критики, начали поддерживать "наши зарубежные недруги» - Д. Донцова, Е. Маланюк и весь "фашистской Литературно-научный вестник".

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >