Реакция на ситуацию в литературоведении литературных критиков украинской диаспоры. Д. Донцов

Сложившуюся ситуацию в украинской литературе середины 20-х годов, Д. Донцов оценивал как очень тревожную, даже кризисную. Хвылевой в той ситуации - лишь часть большой драмы, которая началась в условиях подневольного состояния Украины после присоединения ее к России, а значительно углубилась в первые годы большевистского режима, после октябрьского переворота. Уже в XIX в., Писал Дмитрий Донцов (1883-1973) в статье "Кризис нашей литературы" (1923) Украинский художественное слово раскололось на две части - активную, динамичную (Т. Шевченко, Леся Украинка и др.), Что традициями своими имела "Слово о полку Игореве" и энергию И. Вышенского, и сентиментально-пассивную (П. Кулиш, М. Старицкий, Б. Гринченко, А. Олесь и др.), которая фактически смирилась со своей подневольностью и замкнулась на чувствах сумму, печали и милосердия. Активных писателей привлекала героика и жажда освобождения, а для пассивных "идеал - это что-то не в нас, а вне нас ... стремление к нему - не активна борьба, а пассивное ожидание и виглядання, мечты о нем" 20. После октябрьского переворота, писал Д. Донцов в статье "Рабы доктрины" (более позднее название - "Раздвоение души", 1928), когорта "динамических писателей" стала значительно мощнее, поскольку у нее влились талантливые авторы (Г. Михайличенко, Хвылевой, В. Сосюра, М. Сэм иен ко и др.), но поверили в большевистскую доктрину и начали вдохновлять литературу соответствующим героическим пафосом. Отдельные писатели затруднились с принятием этой доктрины ("Разве тоже поцеловать туфлю папы?» - П. Тычина) или сознательно избегали любого идеологического пафоса (неоклассики). А в середине 20-х годов сознание многих писателей советской Украины расколол глубокое сомнение: они увидели, что импортируемая в Украину большевистская идея в народе не приживается, что с ее красной обертки стал показывать свое дьявольское лицо имперский бис, и литературу, вместо героики и динамики, заполонило "бессильно борикання раздвоенной души, бунт оскорбленного стихии против силой ей накидуваних догматов, чужих нашим историческим воспоминаниям, нашем современном и нашим мечтам о будущем" (85). Выход из такой ситуации был разным: определенная часть писателей приспособленческую смирилась с большевистской доктриной и наполняла литературу "жестяным пафосом" (96) неуступчивые неоклассики или в чем солидарны с ними ланкивци-марсивци становились изгоями в творческом процессе и почти все в 30-х годах "дождались" репрессивного уничтожения, а такие, как

Хвылевой, продолжали терзаться между вопросом и верой в большевистскую идею. Его дальнейшее поведение доказывала полную убедительность мысли Д. Донцова, что прививки человеку и народу какой-то идеи только логической волей, но без воли эмоционально-иррациональной, способно порождать только драмы и трагедии. Хвылевой дважды "раскаивается" в существующих и несуществующих грехах перед партией, литературная дискуссия 1925-1928 pp. следовательно захлебывается, а в критике и литературоведении на лидирующие позиции начинают выходить не европейские научные и художественные традиции, за которые он ратовал, а опираются на марксизм большевистские догматы, сформулированные В. Лениным еще в 1905 году: "Литературное дело должно стать частью общепролетарской дела" , "Литература должна стать партийной" и т. д. * ° трубадуров этих идей становятся замаскированные в ВУСПП пролеткультовцы и их молодая смена, что собиралась в литературной организации "Молодняк". На рубеже 20-30-х годов тлели еще какие-то надежды на осмысление литературы более или менее объективно, плюралистично (критика "Литературного ярмарки", "Универсального журнала" и т.д.), но они становятся все менее ощутимыми, потому совсем рядом мощно гудели ветры догматической критики со страниц вновь "Литературной газеты" (1927), на страницах журнала "Критика", многочисленной популярной и для учебников литературы. Объективно-научное, хотя и не всегда достаточно квалифицированное литературоведение, которое развивалось на страницах львовского "Литературно-научного вестника", в Восточную Украину почти не доходило, зато в 1929 прекращается издание "Записок историко-филологического отдела ВУАН" и в том же году начинается физическое наступление на все академическое литературоведение, ведущий к упоминавшегося судебного процесса над несуществующей СВУ. Как свидетельствовала тогдашняя большевистская пресса, народ "воспринял" расправу над контрреволюционными академиками (большинство из 45-ти осужденных "членов СВУ" получила, как и С. Ефремов, крупнейшую на то время наказание - 10 лет заключения) "с чувством глубокого удовлетворения ". Диктатурний давление, следовательно, распространялся на все тогдашние сферы жизни, в т.ч. и на научно-творческую. Даже Хвылевой вместе с несколькими другими писателями (Кулиш, Остап Вишня и др.) В "Литературном ярмарки" и лично в газете "Харьковский пролетарий" гневно осудил "недобитка Украинской контрреволюции" академика С. Ефремова, не забыв, кстати и еще раз (после упоминавшегося уже раскаяние) ударить по "хвылевизма", который, мол, тоже должен сидеть на скамье подсудимых рядом с С. Ефремовым. Статья в "Харьковском пролетарии" писалась по материалам "Дневника" С. Ефремова, которые доверила М. Хвылевому соответствующая служба КГБ. Речь шла к тому, что эта служба таки подобрала ключ к Хвылевого. Вскоре после процесса над СВУ большевистский вождь Украины А. Косиор призвал бывших оппонентов Хвылевого: "... Пора прекращать травлю тов. Хвылевого по его старые грехи, что делают некоторые наши горячие, очень принципиальные товарищи". Это была, пожалуй, последняя точка в драме М. Хвылевого, в драме поисков нового слова Украинская критикой и в драме надежд, что такое слово можно совместить с большевистской идеологией.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >