Большевистский разгром науки о литературе и реагирования на него литераторов диаспоры

Именно во второй половине 30-х годов начал активно утверждаться господствующий в последующие десятилетия взгляд на историю литературного процесса, как на постоянную борьбу реализма а всеми другими, нереалистичными формами творчества. Реализм, как правило, отождествлялся с правдивой (в классовом смысле) иллюстрацией исторических процессов и поэтому всячески поддерживался, а другие формы (романтизм, неоромантизм, символизм, импрессионизм и др.) Гневно осуждались как буржуазные, декадентские, формалистские т. Наиболее крайние суждения в этом плане высказывались в работах о творчестве М. Коцюбинского и Леси Украинский как выходцев "из буржуазно-интеллигентских кругов", которым, мол, на пути к реализму приходилось преодолевать и влияния на них нереалистичной творчества, и собственные мировоззренческие противоречия. В одной из статей о творчестве и метод Леси Украинский писалось: "Связь с новоромантичним литературой еще не объясняет, почему Леся Украинка прибегла к новоромантичним метода. Влияние также мало что объясняют. Художественный метод писательницы прежде всего тесно связан с ее идеологическим мировоззрением, с противоречиями, присущими ее творчества. Идеализация миссии буржуазной интеллигенции и разочарование в ней, критика буржуазного общества и тесная зависимость от него - это обусловило романтизм Леси Украинский ".

"По-новому" во второй половине 30-х годов началось осмысление и фигур писателей, начинали, собственно, советскую литературу. Главными критериями здесь были преимущественно указания партийных деятелей в выступлениях на писательских собраниях или в партийной прессе. Так, в выступлении М. Попова на писательском съезде прозвучало задача для критиков "раскритиковать как следует" творчество писателей-боротьбистов В. Эллана-Голубого, В. Чумака, Г. Михайличенко, которые писали "с мелкобуржуазных, националистических позиций" и тому , мол, не были "первыми храбрыми» (В. Коряк) и не могли считаться основателями советской литературы. Вскоре такая задача была выполнена, а произведения боротьбистив (к ним еще присоединили А. Заливчего) изъяли из литературного обращения. Так же были подвергнуты беспощадной критике произведения репрессированных в течение 1933-1937 pp. Г. Косынки, Остапа Вишни, Мирослава Ирчана, М. Кулиша, М. Семенко, В. Пидмогильный и многих других; в спецхранилища попадают книги "эмигрантов" В. Винниченко и А. Олеся, "самоубийцы" Хвылевого, умершего в 1934 г.. И. Днепровского, "пропавшего" в 1936 p. И. Микитенко, а также сборники, в которых освещались дискуссии 1925- 1928 pp. ("Пути развития украинской пролетарской литературы", "Десять лет украинской литературы" А. Лейтеса и М. Яшека) и др. С величайшей тщательностью вымывались из литературного процесса произведения бывших ваплитян, ланкивцив (марсивцив), неоклассиков (исключением были произведения М. Рыльского), футуристов, конструктивистов и других "попутчиков", но присоединялись к ним и отдельные плужане (С. Пилипенко, которого расстреляли в 1934 как "террориста" и "контрреволюционера"), вусппивци (И. Микитенко, что исчез при невыясненных обстоятельствах в 1936) или молоднякивци, которые либо недостаточно "проявляли бдительность", или квалифицировались как "замаскированные враги народа" . Делалось это, конечно, руками местных "литературоведов", но благословение они получали сверху. Как сообщил в выступлении на писательском съезде С. Косиор, Сталин "пристально занимается литературными вопросами, литературным фронтом, писательскими кадрами ... При распределении обязанностей между секретарями ЦК ВКПб) управление всеми культпропивськимы вопросами Сталин взял лично на себя (бурные аплодисменты) ".

Текущая критика второй половины 30-х годов все заметнее приобретала признаки анемичности и этажности. Не имея настоящего научного обеспечения, она сбивалась на однолинейную идеологическую примитивность, распоясавшихся ярликування в духе тех установок, которые звучали в том числе и в цитируемом выступлении С. Косиора: "Для критика особенно обязательна большевистская бдительность, умение увидеть, почувствовать все враждебное, все фальшивое и это фальшивое и враждебно в свое время и как следует разоблачить "(Там же. - С. 197). "Разоблачалось" действительно все: выбор писателями жизненного материала для творчества (стимулировался один - по производству), невнятность "положительных героев" (обосновывается теория создания героев "идеальных", которые должны непосредственно, в духе коммунистических идеалов влиять на бытие человека), отклонения в сторону других (кроме соцреалистических) стилей (исключение делалось кое для романтических красок, которые, по "теории Жданова", изложенной им на писательском съезде в Москве, могли существовать как "оспивувальна" составляющая соцреалистических средств), а больше всего - попытки писателей " замаскировать "в своих произведениях враждебные социализму идеи. Главным критерием значимости художественного произведения со временем становится во многих критиков только один - советская тематика и регламентирована официальным соцреализмом проблематика. Следуя этому критерию, писатели сбивались на идеологический и психологический схематизм, производили героев с лишенными человеческой теплоты чувствами. Вся литература буквально изнемогала от бессильного копирования, голой иллюстрации позаестетичних идей и ситуаций. Трактовка классической литературы еще больше вульгаризируется, о чем показательно свидетельствовала предисловие А. Белецкого к трехтомника произведений Леси Украинский (1937) или монография И. Стебуна "Михаил Коцюбинский" (1938). Лишь в конце 30-х годов в критических кругах появляются некоторые попытки усомниться в правильности вульгарно-социологического метода, что отразилось, в частности, в дискуссии, возникшей 18-19 мая 1939 на расширенном заседании президиума Союза писателей Украины. Здесь подчеркивалась необходимость сочетать гносеологический и эстетический подходы к литературному произведению, были попытки обозначить взаимозависимость идейного и художественного в нем. Но все это дальше разговоров не продвигалось.

Заметных литературно-критических работ в конце 30-х годов почти не появлялось. Историко-теоретические исследования становились тоже редкостью, и были это преимущественно коллективные сборники статей, объединились или тематическим, или юбилейным принципами. Вышли, например, сборники в связи с юбилеями А. Пушкина (1937), Ш. Руставели (1938), Т. Шевченко (1939). Научный уровень их, как правило, очень условно, поскольку аналитические возможности авторов сковывались, с одной стороны, юбилейной заданностью, а с другой - все усиливающимся вульгарным социологизмом. Дыхание его хорошо ощутимым был, в частности, и в упорядоченной С. Шаховским "Хрестоматии критических материалов" (1940), что предлагалась для вузовской филологического образования, поскольку в то время не было ни одного учебника по истории литературы. Добирались материалы к этой хрестоматии уже с учетом репрессивной политики 30-х годов, следовательно, к ней не могли попасть литературоведческие исследования С. Ефремова, М. Грушевского, Н. Зерова, П. Филипповича и даже самого последовательного марксиста в критике В. Коряка. "Усушка" и "утруска" в этом плане скорректировала и немалую по объему предисловие составителя к хрестоматии. Она насыщена мыслями о том, что украинское литературоведение развивалось всегда "в условиях острой классовой борьбы" (с. 4), его пробовали искажать и использовать в своих классовых интересах разные поколения буржуазных националистов "(3), что украинская критика была" в значительной степени двуязычная и двунациональные - это вполне закономерный и позитивный процесс, так его и следует рассматривать "(4), враждебные (шовинистические и националистические взгляды П. Кулиша, который противопоставлял" отрубной "украинскую литературу литературам других народов," позже легли в основу теорий буржуазно-националистического литературоведения, до Грушевского и Ефремова включительно "(12), что" шовинизма установками "полны были критические выступления И. Нечуй-Левицкого (17), что Б. Гринченко в своих статьях" проповедовал либерально-народническое народолюбие, селописаяня " (19), а единственно правильной и объективной критикой стала критика марксистской (большевистская), которая формировалась в среде революционно-демократического литературы. "Основные факторы марксистской критики украинской литературы характеризуются, во-первых, разнообразием объектов. Здесь: а) деструктивная критика (Винниченко, модернистов, теории« чистого искусства », шовинизма), б) оценка классиков, всего Т. Г. Шевченко; в) благосклонна, воспитывающая или популяризаторская критика демократических писателей (М. Коцюбинского, Леси Украинский). Эта критика, во-вторых, показательна в том смысле, что она свидетельствует о внимании русской революционной общественности к украинской культуре. Она, наконец, имеет исключительную ценность как достояние марксистско-ленинского литературоведения, как классическая критика украинской литературы. Словом, здесь уже собран весь "букет" догматических штампов идеологизированного украинского литературоведения, которые в будущем только розбудовуватимуться и все глубже разрушать само представление о собственном литературу и ЕЕ научное осмысление.

Разрушающие идеи пропагандировала в конце 30-х годов и литературоведческая периодика, которая и сама в это время переживала период саморазрушения. Журнал "Критика", основанный в конце 20-х годов, в течение 30-х назывался то "За марксистско-ленинскую критику" (1932), то "Литературная критика" (1935), а в 1940 г.. Вообще прекратил свое существование. Новые кадры в критическую сферу шли неохотно, и количество их в 30-х годах становилась все меньше, как и во всей литературе. По приблизительным подсчетам, в 1930 печатались в Украине 259 писателей; из них в 1938 публиковались только 3637. В сфере исследователей литературы показательные такие цифры: в течение 20- 30-х годов арестованы и уничтожены 103 литературоведы, замолчали 74, эмигрировали за границу 25 уцелели и работали до конца 30-х только 15 которые вполне приспособились к условиям советского литературознавства38. Рассказывают, что в частной беседе А. Белецкий в начале 30-х годов сказал: "надвигается хмурое средневековье (рабочим языком у него всегда была язык русский - М.Н.). Пора вступать в какой-нибудь" орден ". Приспособленные п ' пятнадцать (среди них и А. Белецкий) как раз и были членами марксистского ордена литературоведов. В конце 30-х годов к ним присоединялись молодые тогда критики Б. Буряк, А. Ищук, Ю. Кобылецкий, С. Крыжановский, Л. Новиченко, С. Шаховской, И. Стебун, Л. Смульсон (Санов) и др. Научной критикой их тогдашние выступления назвать, конечно, нельзя, за исключением отдельных положений брошюры Л. Новиченко "Павел Тычина" (1941), где заметной была попытка не ограничиваться критическим официозом, а углубляться в тайну поэтики автора "Солнечных кларнетов". Это была сплошь вульгарная интерпретация литературных произведений, которая удовлетворяла только догматы узаконенного соцреализма.

Наиболее обнажено эта тенденция проявлялась в статьях и рецензиях Л. Смульсон, И. Стебуна, Л. Пидгайного, Я. сахарный, И. Юрченко. По главное в своих критических выступлениях они считали акценты преданности (или наоборот) писателя "делу пролетариата". Теоретические рассуждения их сводились к третьеразрядных разговоров о мастерстве рифмовки, о "старой" и "новой" образность («старая» - это когда в произведении появлялся, скажем, фольклорный мотив или какая ассоциативная упоминание с библейской мифологии, а "новая" - когда писатель пользовался образной эмблематикой советской жизни), о том, как отбор эпитетов обличал "классовую замаскованисть" поэта и тому подобное. Все остальное - в одном и том же духе: "У него (например, Н. Ушакова. - М.Н.) никогда не было расстройства с советской действительностью"; "Ведущей в сборниках С. Крыжановского, И. Выргана, А. Михайлкжа и А. Копштейна тема советского патриотизма, тема социалистической Родины" и другие. И. Стебун, кроме подобной критической работы, занимался тогда еще и "экзотическими" вопросами истории литературы, опубликовав, в частности, со своим комментарием в "Советском литературоведении" интимную переписку М. Коцюбинского с Аплаксиной.

Самое интересное, что такой тип критики и литературоведения афишировался тогда и в официальных, и в научных кругах как мощный подъем мысли, как творческое достижение вооруженных марксизмом ученых. Правда, чисто "научные круги" были при этом немного сдержаннее и уже даже пробовали говорить не столько о достижениях, сколько о наличии у нас "все условия для небывалого ранее расцвета науки о литературе", а потом и про "наше отставание в области теории литературы , неравномерность работы мысли аналитической и мысли синтетической ". Эти слова А. Белецкого обещали перерасти в статье "Проблема синтеза в литературоведении" научную и объективную характеристику состояния дел на ниве украинского литературоведения и в начертание перспектив его возможного развития в последующие годы. Ученый решился заверить, что научное литературоведение тогда (то есть в 1940 г..) Уже отказалось от "дешевого" вульгарного социологизма, вышла нигилистическое отношение к наследию прошлого и т. Д., Но на уровне синтезирующего понимания литературного процесса и всех его составляющих, на уровне понимание художественного текста обнаруживает какую-то неуверенность и непоследовательность. Упомянуто было даже о специфике художественного творчества, в 30-х годах могло бы восприниматься, мягко говоря, неуместно, но на этом прогрессивность соображений ученого, по сути, и завершилась. Все остальное в статье - эскиз плана работы для ученых будущего, насквозь проникнуто той же установкой идеологического, марксистского литературоведения, которое сам А. Белецкий обосновывал в работе "К. Маркс, Ф. Энгельс и история литературы". Есть здесь, правда, некоторые предложения, которые могли родиться и в ученого, не зависящего от идеологии. Например, предложение отказаться от пользования классическими определениями родов (эпос, лирика, драма), а говорить литое "о эпическое, лирическое и драматическое отношение писателя или его произведения до узнаваемого в определенное время мира" (522); пересмотреть существующие представления о композиции художественных произведений, о "поэтический словарь" определенного автора, о единстве содержания и формы в искусстве и т. Однако главное сверхзадача статьи состояла в другом: полное подчинение литературоведческого синтеза "надежном проводнику - марксистско-ленинской философии, которая до сих пор играла в теории литературы роль вступления и выводов, но не пронизывала ее насквозь" (526). Речь шла о том, чтобы на литературоведение вполне распространенным был метод материалистической диалектики, чтобы литературу рассматривать как лишь одну из форм познания мира, которое (познание) полностью зависит от "классового сознания" творцов художественного слова. У писателей эпохи феодализма, следовательно, художественное мировоззрение был ниже, чем в капиталистических авторов, а в пролетарских, соответственно, выше, чем в капиталистических. "Несмотря на то, что многие наши писателей еще в будущем, - суммировал ученый, - круг их познания шире, чем круг познания великих реалистов прошлого". И в другом месте: "Определить содержание познания, выяснить метод этого познания - вот главная задача литературоведа" (518, 521).

Такое понимание стержневой проблемы литературоведения представлялось А. Билецкому как новый шаг в развитии филологической мысли своего времени; он отвергал и схоластические якобы рассуждения буржуазных ученых о частности в истории литературы, и бесплодные стремления буржуазных компаративистов создавать вместо истории отдельных литератур всеобщую литературную историю, и попытки "позитивиста-шестидесятника" А. Веселовского достичь синтеза в литературоведении путем изучения исторической поэтики, и, наконец , примитивные заявки вульгарных социологов, к синтезу можно прийти через раскрытие законов не одного лишь литературного развития, а законов искусства в целом. Это был действительно шаг, но шаг не вперед, а в пропасть. В пропасть классово детерминированной, тенденциозно идеологической точки зрения и на задачу исследователей литературы, и на саму литературу. Потому познавательная функция литературы (да еще и регламентирована классовым интересом) - это хотя и существенный показатель ее специфики, но содержание его в конечном итоге - внешний, иллюстративный. Он не учитывает внутренней, имманентной специфики художественного творчества, в основе которой - эстетическое осмысление жизни, стремлений человека к истине, мировой гармонии, наконец - художественное раскрытие этической способности жизни как таковой. А. Белецкий не просто обходит эту специфику, а категорически отвергает любую возможность ее существования. Акцентируя, что осознать познавательную суть искусства как идеологической (классовой) формы сознания означает "узнать эстетические отношения к действительности в их истории", он (со ссылкой на К. Маркса) подчеркивает: "Другой истории - имманентной - в искусства нет и не может быть , как не может быть в морали, религии, метафизики и других видов идеологии и соответствующих форм сознания "(517). Отождествляя, следовательно, литературу с различными формами идеологии, А. Белецкий не просто сузил ее природные возможности; здесь не принималось во внимание, что художественное произведение является освоение не определенной общественной формации, а вечности и непрерывности бытия в его целостности и постоянном развитии, что он является "отражением" этого бытия в единой с миром человеку, тоже является феноменом целостным, который постоянно развивается и способен творить (здесь уже можно было бы и сослаться на К. Маркса) "по меркам любого вида". Неучет этого оставляло, следовательно, без внимания главный - гуманистический (людиносутнисний) смысл художественного творчества и науки о ней. Наконец, акцентирование на классово детерминированной основе искусства, вела к утверждению в правах агрессивной настроенности против всего нового, "иного" в творчестве, в появлении консервативной вкусовщины, что непременно будет толкать создателей в идеологически-чиновничью конъюнктуру, на путь одномерных имитаций , спекуляций и др. Ведь усвоить: "Чего изволите?", Когда есть точно данная схема и директива, не такая уж и тяга для хоть немного сообразительного "служителя муз".

Я. Гордынский: "Литературная критика подсоветской Украины"

Статьей А. Белецкого "Проблема синтеза в литературоведении" фактически завершалось в Украине обоснования нормативных догм марксистской методологии литературоведения и соцреализма как регламентированного метода творчества. Опираются на идеологию классовости, они вступали в силу официального, государственного закона, одномерные регламентации которого могли в будущем только уточняться, развиваться и одновременно - деревенеть. В таких условиях, как отмечал Я. Гордынский, литературоведение и критика попадают в "глубокий кризис, еще более глубокий, чем художественное писательство", потому что "свободная, объективное мнение подчиняется партийным приказам; критика переходит откровенно в партийного жандарма".

К этой мысли Я. Гордынский пришел вследствие глубокого научного анализа литературно-критической ситуации, сложившейся на Украине в течение 20-30-х годов. Цитируемая его монография стала в свое время едва ли не единственным объективным итогом четверть столетней деятельности украинских исследователей художественного слова, по значению равнялась бы с монографией Л. Белецкого "Основы украинском литературно-научной критики" Л. Белецкий давал литературоведческую панораму Украины от ее начал в первые десятилетия XX в., а Я. Гордынский - со времен войны 1914 до конца 30-х годов. Профессиональная и фактографическая добросовестность Я. Гордынского (несмотря на некоторые библиографические неточности, дискуссионные рассуждения и частичное увлечение публицистическим стилем) позволила ему обозначить практически все тогдашние школы и направления литературно-критической мысли, в условиях утверждения большевистского режима лишь к концу 20-х годов пыталась удерживаться на уровне реального (плюралистического) функционирования, а в 30-х началось патологическое вырождения ее в сторону одномерного марксистского идеологизму. Победа его, подчеркивал исследователь, "стоит откровенной раной в украинской литературе и критике". Ятриння этой раны на время было приглушенный только неожиданным (по официальной версии) началом войны с фашистской Германией в 1941 p., Когда всевозможные теории невольно уступали место более практической деле: надо было думать об элементарном выживании, сама жизнь, а уже потом о литературных интерпретации его и способы осмысления.


 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >