"История украинской советской литературы" (1964) и выборочная реабилитация писателей

Марксистский ледниковый период в искусстве продолжал продолжаться, но на рубеже 50-60-х годов начал все-таки проявлять некоторые положительные: в его вульгарно-социологических недрах наметилось сбора качественно новых интеллектуальных сил. Первый толчок принадлежал отдельным критическим выступлениям шестидесятников и процессу частичной реабилитации репрессированного литературы. Научно-критических работ среди той реабилитированного литературы, правда, почти не было (С. Ефремов или М. Грушевский продолжали оставаться одиозными литературоведами, исследовательские работы неоклассиков, как и раньше, подвергались беспощадной критике, а реабилитовувались только отдельные статьи писателей с очевидными просоветскими тенденциями - В. Эллана-Голубого, И. Микитенко и др.), но пробивался время в периодике немного свободнее, как в 40-60-х годах, взгляд на нее. Л. Коваленко, в частности, осматривая в 1962 г.. Критические публикации периода гражданской вийни9, пробовал не только характеризовать ее по двум, шаблонными для советского литературоведения, признакам - пролетарская и буржуазная, а находить в ней определенные промежуточные нюансы и ответвления. Традиционный уже осуждение "буржуазных националистов" (М. Групиепського, С. Ефремова и др.), "Ницшеанцев" (М. Сриблямського и др.), "Вульгарных социологов» (В. Коряка и др.), "Заблудших идеалистов" ( Д. Загул и др.) и еще некоторых "несоветских" исследователей литературы сопровождался в статье соображениями о "срединное" место П. Филиновича в литературоведении, о "мягче", чем в других критиков, преклонение Н. Зерова перед "Европа" , об эволюции Ю. Меженко от идеализма к материализму и тому подобное. Вполне очевидной была попытка проявлять в критических суждениях больше объективности, гибкости, научности. Определенные черты ее оказывались впоследствии и в отдельных разделах "переработанного и дополненного" второго тома "Истории украинской литературы" (1957), вышедший 1964 под названием "История украинской советской литературы".

Здесь (пусть и на уровне публицистических признаний и уверений) делалась попытка не только дать более или менее полный обзор литературного процесса в пореволюционной эпоху, а и несколько в нем переосмыслить. В предисловии, правда, редколлегия издания уверяла, что в нем будет "сохранено основное направление" исследования, то есть соцреалистическую установку, что советская литература "подвести: в художественных образах новый общественный строй" *, но в процессе рассмотрения каждого отдельного литературного явления делались какие-то уточнения ли отклонения от этого "основного направления". Так, в примечании к анализу творчества Г. Косынки авторы "Истории ..." отмечали, что споим новым взглядом на этого писателя они "исправляют ошибочную оценку ее, представленную в издании 1957" (122). Таким признанием можно было бы сопроводить также рассмотрение творчества М. Ирчана или М. Кулиша, А. Слисаренко или Е. Плужника, которая в издании 1957 получала (как и творчество Г. Косынки) только негативные оценки: "враждебная советской действительности", "буржуазно-националистическая", "клеветническая", "пессимистическая" и другие. Теперь же в этом творчестве отмечались "пронизан сердечной мукой реализм" (в Г. Косынки, (121), "истинный и высокий революционный пафос" (у М. Кулиша, (150), "вера в коммунистическое будущее" (у Е. Плужника , (111) и др. Это было, конечно, существенный сдвиг в отношении к литературных явлений, которые теперь хотя бы номинально возвращались читателю. Но с настоящей наукой такое "отношение" не слишком согласовывалось: предлагалась всего лишь другая крайность в пределах того же псевдонаучного литературоведения . Эстетическая аргументация в подаче этой крайности (изменения минусов в плюсы или наоборот) почти не срабатывала, зато предлагалось сколько угодно произвольного субъективизма.

Как следствие, часть новеллистики Г. Косынки была оторвана от литпроцесса, потому что она, якобы, не содержала "утверждение советской действительности" (121); главные пьесы М. Кулитпа "Народный Малахий", "Мина Мазайло" и "Патетическая соната" совсем не рассматривали (151-153) о творчестве Н. Зерова говорили как о "холодные античные стилизации" (113), в поэзии Т. Осьмачки замечался лишь "неврастенические-февраль шум" (113); в прозе В. Пидмогильного, который якобы утверждал пессимистическую мысль о "вечность" и "непоборнисть" грубо-эгоистического, хищнического начала в человеке, на первый план выводились "традиции буржуазно-декадентской, натуралистической методом литературы" (133, 141), не говоря уже о Хвылевого, творчество которого на раннем этапе (в представлении авторов) была проникнута "фальшивой идеализацией стихийности", а позже - обозначена "глубоким расстройством автора с советской действительностью" и захватом "достоевщиной" в худшем ее понимании, а также перекликалась с "ренегатськимы произведениями" Винниченко и несла национал-ухильницьки идеи "украинской буржуазии" (125-126). Такие выводы делались не из-за эстетического анализа, а на основе произвольных интерпретаций тем и мотивов творчества, на основе понятийного (а не образного) восприятия разрозненных частей текста или даже принадлежности автора к "не столь" литературных организаций или его случайных публицистических высказываний.

Принципиальным было стремление авторов "Истории ..." идти синтетическим путем в осмыслении литературного процесса, то есть сочетание характеристик творчества отдельно взятого писателя и литературного процесса в целом. В издании действительно существовали и обзорные (общие), и портретные разделы, но все вместе это воспринималось скорее не как синтез, а как механическая соединение. Отбор портретируемых авторов осуществлялся по канону, установившейся после репрессий 30-х годов. В него попали только самые "выдержаны" в большевистской доктрине писатели, но не попал ни один из тех, кто был репрессирован или эмигрировал за границу. Художественной значимости авторского вклада в литературу во внимание, как правило, не брали. Скорее - наоборот: некоторые произведения замалчивались или трактовались как ложные или малохудожественные ("ты и октав" П. Тычины, поэзия М. Рыльского с неоклассическими мотивами, поэмы В. Сосюры "Тарас Трясило" и "Мазепа", роман Ю. Яновского " Четыре сабли "и т.д.). Зато с большим пиететом были охарактеризованы произведения конъюнктурные и низкопробные даже с точки зрения технической сноровки ("Партия ведет» П. Тычины, «Ленин» М. Рыльского, «Бессмертие» М. Бажана, «Диктатура» И. Микитенко, "Роман расщелины "Ивана Ле, драматургия А. Корнейчука и др.). В обзорных разделах даже канонизирован авторам чувствовалось неуютно, поскольку они загонялись в обоймы имен и произведений откровенно графоманского толка, в окружении которых нивелировалось любое более или менее значительное литературное явление. Вместо синтеза выходил, следовательно, механический симбиоз. Повезло разве что таким писателям как А. Довженко или М. Стельмах, которые впервые в литературной истории заслужили портретный анализ своего творчества. Заявленные были в издании (хотя и без анализа) также имена отдельных шестидесятников (Д. Пав личико, Лина Костенко, В. Симоненко, И. Драч, М. Винграновский, Е. Гуцало и др.) И отражены некоторые нюансы тех критических дискуссий, которые возникали в тогдашней литературной периодике велись в монографиях и сборниках, посвященных современному литературному процессу.

Темы дискуссий (как и ведения их) были в основном догматическими и неглубокими, поскольку касались не существа литературного творчества (как искусства), а иллюстративных ее возможностей. Так выглядела, в частности, дискуссия о герое литературы, масштабы которой на рубеже 50-60-х годов достигли всей эсесеровских периодики. Смысл ее был отражен в таких тогдашних книгах, как "Обычный человек или мещанин" И. Дзюбы (1959), "О богатстве литературы" Л. Новиченко (1959), "Поэзия, человек, современность» В. Иванисенко (1961), " Третье цветение "В. Пьянова (1963)," В поисках героя "К. Волынского (1964)," Жизненная убедительность героя "Г. Сивоконя (1965) и др. Какого же литературного героя имела в виду тогдашняя критика и почему о нем нужно было дискутировать? Выделялось несколько аспектов. Во-первых, давалась "крутая" ответ всяким "ревизионистам", "которые пытались скомпрометировать героя нашей литературы, а заодно и само понятие передовой личности, человека-борца вообще" (И. Дзюба, с. 4). Слова одного такого "ревизиониста" - югославского критика М. Бандича - И. Дзюба прокомментировал так: "М. Бандич утверждает, что советская литература пытается" силой усадить в голову обычной средней человека антигуманистический миф и комплекс героя героизма, передовой положительной личности, которая является , по сути дела, послушной автоматизированной существом "(4). Справедливое наблюдения югославского критика надо было, значит, опровергать, анализируя созданы подсоветскую писателями или образы коммунистов, без которых (доводит Б. Буряк, ссылаясь на высказывание А. Малышко)," невозможно себе представить настоящее человеческое существование на земле "(В. Буряк." По законам красоты ", с. 10), или образы людей села, которые когда-то перестанут терзаться жизненными противоречиями и придет к ним" вера в колхоз и желание работать в нем " (Г. Сивоконь, с. 56), или образы лирических героев в поэзии, которые якобы сливаются в нашем воображении в единый и величественный образ советского человека »(В. Брюгген." Человек творит добро ", с. 3). Во-вторых, делался акцент на том, что герой современной литературы не может быть только носителем положительных качеств, поскольку "рядом с положительным в нашем обществе живет и отрицательное" (Б. Буряк, с. 19). В-третьих, писателям было не раз напомнили, что своего героя они должны показывать не только деятельным в производстве, но и интересным в личной жизни, богатым духовно (одна из статей цитируемого сборника И. Дзюбы называлась "За духовно богатого героя", с . 114). Четвертый аспект критических размышлений "о герое" касался самой технологии создания его, точнее - писательской (как тогда говорили) мастерства, благодаря которой достигается и "интерес" героя, и "убедительность" его и т. Д. Это, отмечали критики, имеет значение особенно сейчас, когда после XX, XXI и XXII съездов КПСС так расширились горизонты перед всей литературой, а писатели, в связи с "восстановлением ленинских норм нашей жизни", получили все условия для свободы творчества .

Что в тех рассуждениях критиков было от литературы, от науки, а что - от лукавого? Почти все - от лукавого. И не только потому, что методологическим принципом трактовка литературы оставался принцип вульгарно-социологического "изображение" жизни. Больше лукавили критики тогда, когда обнаруживали удивительное единодушие в непонимании, что речь идет ведь не о настоящей жизни, а о вымышленном по приказу, залитое кровью репрессированных и выморенных гол окороками, что речь идет и о соответствии сконструированную, а не художественно созданную литературу. А. Камю в 1957 г.. Говорил: «На крови и человеческих несчастьях рождается лишь безупречно пустая литература ... Искусство в таких условиях достигает вершин в оптимизме по приказу - самое отвратительное из подделок и найсмиховиннишому с обманов" (85).

В исследовании классического наследия литературная критика, казалось бы, могла быть менее связанной с условиями "оптимизма по приказу". В пользу этого мнения в определенной степени свидетельствовали выданные в конце 50-х годов монографии П. Волынского "Теоретическая борьба в украинской литературе (первая половина XIX века)", 1959; М. Бортитейна "Украинская литературная критика 50-70-х годов XIX века", 1959; М. Комишанченка "Литературная дискуссия 1873-1878 годов на Украине", 1958 и некоторые другие. В них говорилось о вещах вообще известны и прорабатываемые уже в научно-критической литературе не раз, но авторы пытались дать им основательно и актуализирован освещения. По основательности особенно выделялось исследования М. Бернштейна (и отчасти П. Волынского), но актуализация во всех случаях несла в себе "базовом фальшь методы", которая способна свести на нет любые научные усилия. Восходящей установкой в осмыслении движения критической мысли XIX в. для ученых была жесточайшая привязка искусства в общественной истории, в которой, по официально утвержденных представлениям, происходила постоянная борьба двух классовых сил - революционно-демократической и буржуазно-националистической. Соответственно и теоретическая и истории ко-литературная мысль рассматривалась учеными как составляющая этой борьбы, и живое тело литературы и науки о ней разрывалось затем на два "непримиримые" лагеря: с одной стороны - демократы Т. Шевченко, И. Франко, П. Грабовский, с некоторыми оговорками - М. Максимович, М. Драгоманов, Иван Билык, В. Навроць кий, М. Павлик и др., а с другой - П. Кулиш, Н. Костомаров, И. Нечуй-Левицкий, А. Канский В. Барвинский и их "еще реакционной" последователи М. Грушевский, С. Ефремов и др. Любые попытки сблизить этих писателей и критиков, рассматривать их творчество по принадлежности к совместным художественных направлений или научных школ оценивались как апологетика ложных теорий "барреля", "обособленности", "единого потока" в украинском нации и культуре. Так, П. Волынский полностью отвергает исследования Л. Белецкого "Основы украинском литературно-научной критики" за его "буржуазно-националистический характер" (названная работа, с. 4); М. Бернштейн резко отделяет Т. Шевченко от П. Кулиша, поскольку у последнего национальная тема "набирала рис националистической тенденциозности", а в Т. Шевченко связана "с мотивами социальной борьбы" (названная работа, с. 12); М. Комишанченко отказывает П. Кулиша даже в основоположности Украинской литературной критики, за исключением разве что "либеральной, буржуазно-националистической критики, которую позже будут продолжать и развивать на Украине А. Канский, В. Барвинский, М. Грушевский и другие пропагандисты буржуазного национализма в литературе "(названная работа, с. 43).

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >