Феминистские студии: что от науки, а от лукавого (О. Забужко, Н. Зборовская, В. Агеева)

Несколько иное наблюдается в области феминистских тенденций. Некоторые женщины-исследовательницы их будто сознательно избегают (Г. Ильева. "Тайны любви. К проблемам любовной поэзии украинской эмиграции", 1996), а в отдельных это стало чуть ли не главным родом занятий. Содержание их, однако, вызывает неудержимое желание полемизировать. Возможно, со временем нас и убедим его, что феминизм - это не только социальное движение, а литературоведческая методология, но странным кажется акцент, что эта методология является суперметодологиею и именно она позволит значительно глубже, чем другие методологии, раскрыть суть литературных явлений. С. Павлычко, например, еще в 1991 провозгласила, а на протяжении всех 90-х годов ее цитируют все феминисты как истину в последней инстанции: "... Задача феминистской критики состояла и состоит не просто в противопоставлении себя" фаллической критике ", а в воспроизведении объективной картины, объективного смысла литературного произведения. То есть, феминистская критика значительно шире, чем просто критика мужского шовинизма и сексизма определенных литературных произведений ". Вот так: и шире, и объективная, и панацея от всех бед, который наносит литературе "мужская" критика. Так, может, и цитируемая автор (Н. Зборовская) исходила именно с позиций феминистской методологии в толковании шестидесятников, что так лихо сумела поставить в нем все с ног на голову? Пожалуй, нет, потому что, скажем, там, где она (в другой публикации) признается откровенно "в любви" к феминизму, ее мнение становится вдруг не просто убедительной, а действительно объективной. В рассуждении о повести О. Забужко "Милена" она хорошо подумала, чтобы прийти к такой итоговой мысли: "Героини повести -" зарадненьки "или" незарадненьки "самочки, истерички-невропаткы, мазохисты и с жестокими эротическими фантазиями, словом, импульсивно- неуравновешенный, завистливая, фанатичная, сексуально распущена, несчастная "Бабота". Чрезмерно чувственной прозе Забужко хватает благородства поистине современного женского духа ... "14. Наблюдение это очень точное, профессионально взвешенное и стилистически грамотное, но при чем здесь феминизм? Так может написать любой литературный критик, у кого есть к этому талант и научное совести.

Если взглянуть на все то, что именует себя литературной критикой в духе феминистской методологии (включая главными установками ее авторитетных столпов - Симоны де Бовуар и Кейт Ми лет), то бросается в глаза прежде всего бесперспективность и полный плагиат ее теоретической базы. Ведь в структуре этой базы неизменной просматривается всего-навсего одна проблема: как женщинам избавиться мужского шовинизма, насилие, експлуататорства, которые больше всего проявляются в интимной сфере. Иными словами, у кого больше прав: Билл Клинтон или Моника Левински вместе с Хиллари Клинтон. Последние предложения в решении этой проблемы сводятся к жесту, известного еще со времен Лисистраты: оставим мужчин судьбы и будем реализоваться как половые личности самостоятельно. Пикантность этой ситуации в непонимании органического единства мужчины и женщины. Кроме того, модель названной феминистической проблемы (о стремлении женщины освободиться из-под власти эксплуататора-мужа) как две капли воды похожа на модель марксистской псевдотеория о зависимости угнетаемого пролетариата от угнетателя-буржуа. Достаточно, мол, пролетариата победить своего эксплуататора и светлое будущее коммунизма будет у каждого в кармане. Перенесена в область художественного творчества, эта модель, как известно, дала соцреализм. Так что же, феминизм как методология предлагает нам еще одна разновидность соцреализма? Ведь даже в скромном эстетическом лице феминизма просматривается едва ли не самым вульгарная позиция, когда персонажа-героя каждого произведения полностью отождествляют с его автором. В устах упомянутой Кейт Милет это передается даже графически: героя и автора она пишет через черту как одного человека. Скажем, "Беркина-Лоуренса", где Беркин - герой, а Лоуренс - автор романа "Женщины в любви" 16. С. Павлычко в незавершенной монографии "Национализм, сексуальность, ориентализм", 2000, которая является по-настоящему глубоким исследованием научного наследия А. Крымского, но очень приблизительным - художественной, в сборнике стихов "Пальмовые ветви" находит почти все - биографическим, а героя романа А. Крымского "Андрей Лаговский" трактует только как "отражение" автора. Сочетает она их, правда, не чертой, а связующим союзом: "Крымский и Лаговский" (с. 141). Чем заканчивалось такое отождествление в эпоху соцреализма, когда правила балом компартийная диктатура, известно авторов действия и помыслы их героев элементарно репресовувалы. Будут репресовуваты "эксплуататоров-мужчин" современные феминисты, если победят в критике, гадать не будем. Тем более, что в них появляются "спокойные" работы в духе этой же методологии, но с более глубоким пониманием ее специфики.

Некоторые из них представляют собой преимущественно культурологическую эссеистика (О. Забужко. Хроники от Фортинбраса. - М., 1999), которая имеет вид скорее лекционно-популяризаторского, чем научного материала, а другие по жанру тяготеют к публицистической критики, в общем ни к чему никого не обязывает (Н. Зборовская. Феминистические размышления. - Львов, 1999). Объединяет их, однако, подчеркнуто стремление убедиться в мысли, которую отчетливо обострила их давняя уже патронесса Симона де Бовуар: мир и литература в частности потребует объяснений с позиции женщины как феномена. Ответить при этом следует хотя бы на вопрос о "равноправии" женской и мужской литературы и научных суждений о ней. Внутренне соображения по этому поводу проникнуты, как правило, запущенным болью по "второсортности" женщины и ее творчества и попыткой объяснить, что "второсортности" навязали культуре те же мужчины, а оправдать ситуацию можно только путем углубления в равноправные тонкости сексуальной сферы бытия. С этим можно было бы и соглашаться, но начинать, наверное, надо с развенчания библейского мифа о первобытность Адама и похиднисть Евы, с углубление в решение одного из недавних церковных Соборов (преимущество в один голос!), Что Ева - тоже человек и т. др.

Названные труда О. Забужко и Н. Зборовской содержат эпатажные рассуждения об историческом стремления Украины "вписаться в мир" и сопроводительную органическую "неспособность к этому" (Н. Зборовская) или о том, что феномен украинской поэзии есть, а вот украинской прозы - нет (О. Забужко). Объяснить такие эпатаже нельзя только незнанием того, что думал, например, о вписанную в мир Украина немец И. Гердер и француз Ф. Вольтер, или того, что феномен прозы В. Стефаника, В. Винниченко, Ю. Яновского или А. Довженко есть. Проблема оказывается значительно глубже и связана она с формованной веками в определенной части Украинской национальной бесполость. Иными словами, Украинский феминизм не хватает национального достоинства и поэтому он последовательно, как когда-то большевики, руководствуется космополитическими взглядами на феномен Украины и ее литературы. Делается это иногда без скрытой тенденциозности и даже вопреки очевидному. В монографии В. Агеевой "Поэтесса излома веков" (1999), созданная в целом профессионально и вдохновенно, Лесю Украинку одет в такие одежды борцов с украинофильством, "культом Шевченко", что иногда страх берет за авторе: не пропустила она случайно базового образования по истории украинской литературы? Так, эта литература длительное время была украинофильской; да, она создала культ Шевченко, но все это исторически обусловлено и задачи литературоведения сводится к объяснению этого явления, а не тенденциозного фырканье в его сторону. Попытка же загнать творчество автора "Лесной песни" в рамки только намисленого феминизма выглядит если не полной аберрацией, то очень очевидной тенденцией, против которых (тенденций) сама же исследовательница выступает последовательно, а отчасти и справедливо. Леся Украинка, как известно, высказывалась о феминизме спокойно и даже скептически: слишком узкой е эта тенденция, чтобы вместить в ней все богатство творчества как феномена.

Внушительнее выглядят рассуждения В. Агеевой, когда "женская точка зрения" ей действительно помогает раскрыть некоторые тайны "Кассандры" или "Каменного властелина", а психоаналитический подход способствует раскрытию действительно значимого содержания "Голубой розы", которая общепринято считалась неудачей автора.

Еще одним уязвимым местом современных феминистских исследований является стремление 3 помощью литературы доказать самодостаточность женщины. При этом как бы забывается, что женщина существует постольку, поскольку существует человек, и наоборот. А то, что внутренние чувства и психология у женщины же имеют свою специфику, то кто же этого не знает. Как знает и то, что бывают феминные мужчины и мужикувати женщины, только не надо подчинять этим фактам-исключениям все закономерности многозначного развития литературы и науки о ней. Они во всех случаях требуют всестороннего подхода и методологического плюрализма в суждениях. Это почувствовала, пожалуй, Н. Зборовская, когда новое эссе исследования выполнила именно в духе плюралистических подходов к литературному явления (в данном случае - к творчеству Леси Украинский). Сверхзадача у нее, конечно, феминистическое ("на уровне моей женской интуиции", с. 14), но удается она к инструментарию и биографического метода, и мифологической критики, и психоаналитизму, а также "сутого" идеологического ("национального") литературоведения. Как следствие, Лесю Украинку "размещено" чуть ближе к читателю, чем она до сих пор находилась даже в "самых" феминистских исследованиях. Н. Зборовская, например, не вполне восприняла исследования В. Агеевой "Поэтесса излома веков". "... Самым большим недостатком этого современного исследования о Лесе Украинке, - пишет она, - есть тенденциозное игнорирование национального в Ле-синий творчества. Тенденция космополитизуваты творчество Леси ощутима также в игнорировании В. Агеевой Лесиной драмы" Боярыня "(173).

Рассмотрены феминистские труда наводят на мысль, что даже в таком варианте украинском литературоведение, позаимствовав отдельные понятия западной науки, остается в настоящее время в принципе позитивистским и, к сожалению, активно перерождается в эссеистика. Другая "мода" литературоведения - захват дискурсивным анализом, в котором почти не просматривается квинтэссенция самого дискурса, в частности - механизм складывания дискурсивных практик и дискурсивных формаций с особым значением в них языка, идеологии, риторики и тому подобное. В то же время очевидна явная переоценка собственно модернизма в современной критике. Безусловно, украинская литература в XX в. таки имела модернистский опыт, но совсем неуместным кажется стремление превращать оппозицию модернизма - народничества на перманентное и крайне антогонистичне противостояния. В конце концов, это постоянно подчеркивания и разыгрываемый раздвоение между Европой и Просвещением, между модернизмом и народничеством порождает не что иное, как какую-то украинскую шизофренией. Постмодернистский подход, развернутый в исследовании Т. Гундоровой "Проявление слова" (Львов, 1997), имел целью именно "успокоения" или своеобразную терапию по этому поводу.

Как определенная «терапия» планировалась автором и ее ранняя монография "Франко не каменщик" (Мельборн, 1995), но сужение темы и даже фактические неточности в материале (когда Стальского, например, называют Стебельский, с. 123) породили противоположность: антитерапию. Если бы автор назвала свою книгу хотя бы немного спокойнее (например, "Франко не только каменщик»), терапевтические функции ее были бы явно ощутимыми.

Монография "Проявление слова" производит совершенно противоположное впечатление. О чем она? Иноязычное и непонятное слово "дискурсия" (книга имеет подзаголовок "Дискурсия раннего украинского модернизма") вполне закономерно должно было напоминать и одновременно отличить основную тему исследования от модного сегодня слова "дискурс", что, по Шевелевым и Костецким, могло бы означать нечто такое, как "балак". Эта книга не о "готов" модернистский дискурс, как скажем, в Соломии Павлычко (см. Ниже), а о том, как такой дискурс формируется. Целью исследования было не демонстрировать сходство или несходство раннего украинского модернизма к европейским идейно-образных структур, а определить и проанализировать глобальный перелом в отношениях языка, мышления и бытия, который состоялся в украинской литературе на рубеже XIX-XX вв. Термин "дискурсия", позаимствованный у Мишеля Фуко, привлек авторе прежде всего тем, что с его помощью французский философ очертил переход от классической до современной картины мира. Под "дискур-сим" следует понимать прежде всего тип связи между языком, реальностью и субъектом, то есть носителем сознания. Классическая (немодерной) структура сообщения держалась на последовательной соответствии слова и предмета (K = образ вещи) такое соответствие обусловлена тем, что сама реальность была "уже помисленою", опосредованным через представление. Такая структура недвусмысленно ассоциируется с реализмом и рационализмом, когда т. Н. реальность выступала лишь подтверждением определенной, заранее сформулированной картины мира. Словом, классическая дискурсия взималась вокруг имени (названия, именования). В модернизме она становится аналитикой преходящего человеческого бытия, меняется на экзистенциально-онтологическую парадигму. Современная дискурсия примечательна тем, что между словом и именем вклинивается сам носитель языка, его желания, его тело, а также язык как таковой, история, культура. Язык превращается в самодостаточный объект - она говорит сама о себе, а не о реальности. Язык так же перестает быть "разумной правдой", которую можно рационально-позитивистски измерить законами рацио или повседневной жизни. Бытия языка становится бытием субъекта, поскольку обозначает его недолговечности, его екзистенциювання как существа телесной, желающим, исторической и смертной.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >