Художественные особенности поэмы

В руках христианского книжника поэма, несомненно, подверглась весьма значительным изменениям (были выброшены имена языческих богов и слишком явные следы германской мифологии и внесены элементы христианских представлений). Например, он ("автор") считает Гренделя потомком Каина, называет морских чудовищ исчадием ада и т.д. Большая часть вставок заимствована из Ветхого завета (имена Авеля, Каина, Ноя, упоминания о потопе - все это прямо восходит к библейской книге Бытия, привлекшей внимание англосаксонских христианских поэтов и переложенной ими на стихи). Что касается Гренделя, то поэт вспоминает о великанах, явно смешивая христианское предание о сатане с античными мифами о титанах, восставших против олимпийцев. Христианское влияние чувствуется, однако, не только в этих интерполяциях, явно противоречащих дохристианской основе поэмы; оно распространяется гораздо дальше, затрагивая развитие сюжета и даже характеристику героя. Христианские элементы проникли в строй поэмы глубже, чем кажется на первый взгляд; сам Беовульф превращен в своего рода христианского подвижника. Последний эпизод поэмы - описание смерти героя - отличается очень характерными противоречиями - следами литературной обработки в христианском духе ранее существовавшего предания.

То, что дошедшая до нас редакция поэмы о Беовульфе принадлежит англосаксонскому книжнику VIII - IX вв., видно, наконец, и из стихотворной техники поэмы. Все уцелевшие произведения англосаксонской поэзии написаны, так называемым, древнегерманским аллитерирующим стихом, употреблявшимся не только в англосаксонской, но также и в древневерхненемецкой и древнескандинавской поэзии в период между VIII и XIII вв. Аллитерирующий стих был свойствен как устному древнегерманскому героическому эпосу, так и памятникам письменности. Особенно долго эта форма сохранялась в Исландии, тогда как у континентальных германских народов уже в раннее средневековье она сменяется стихом с конечной рифмой. Старогерманское стихосложение опиралось на ритм, определявшийся числом ударных слогов в стихотворной строке. Аллитерация - созвучие начальных звуков слов, стоявших под смысловым ударением и повторявшихся с определенной регулярностью в двух соседних строках стиха, которые в силу этого оказывались связанными. Аллитерация слышна и значима в германском стихе, поскольку ударение в германских языках преимущественно падает на первый слог слова, являющийся вместе с тем его корнем. Понятно поэтому, что воспроизведение этой формы стихосложения в русском переводе почти невозможно. Главный организующий принцип этой метрической системы - членение каждой стихотворной строки на два полустишия, в которых по два главных ритмических ударения; при этом согласные звуки, стоявшие перед одним или обоими основными ударениями первого полустишия, должны повторяться (т.е. аллитерировать) перед начальным ударением второго полустишия. Аллитерационный стих (чисто-тонический стих англосаксонской, древневерхненемецкой и староисландской поэзии (VIII - XIIIвв.): чаще всего стих из двух полустиший, по два ударения в каждом, оба слова первого и одно из слов второго полустишия связаны аллитерацией начальных звуков. Сходная организация аллитерационного стиха распространена в тюркских языках [9, с.189].

Поэзия "Беовульфа" очень искусна и отличается строгой выдержанностью; с нею связаны и другие характерные черты стиля поэмы: нанизывание синонимов и частое использование метафор. Обилие метафор составляет, вообще говоря, одну из особенностей англосаксонской поэзии и сближает ее с поэзией скандинавской. Весьма затруднительно бывает передать и эту особенность скандинавского и древнеанглийского стиха, так называемый кеннинг (буквально - "обозначение") - поэтический перифраз, заменяющий одно существительное обычной речи двумя или несколькими словами. Кеннинги применялись для обозначения наиболее существенных для героической поэзии понятий: "вождь", "воин", "меч", "щит", "битва", "корабль", "золото", "женщина", "ворон", причем для каждого из этих понятий существовало по нескольку или даже по многу кеннингов. Вместо того чтобы сказать "князь", в поэзии употребляли выражение "даритель колец", распространенным кеннингом воина был "ясень сражения", меч называли "палкой битвы" и т.д. В "Беовульфе" кеннинги обычно двучленные, в скальдической же поэзии встречаются и многочленные кеннинги. Так, поэт предпочитает сказать "древо радости" вместо "арфа", "сын молота" вместо "меч", "дорога кита" или "лебединый путь" вместо "море", "боевые липы" вместо "щиты", "ковачи войн" вместо "воины" и т.д. Некоторые метафоры отличаются особой изысканностью и даже своеобразной манерностью, впрочем особенно ценившейся. В этом смысле стилистическая техника "Беовульфа" разработана блестяще. [13]

"Беовульф" привлек к себе широкое внимание не только ученых, но и поэтов. Современными английскими стихами он перелагался много раз: наиболее интересными опытами этого рода считаются стихотворные переводы Уильяма Морриса (1895) и Арчибальда Стронга (1925). Много раз пересказывался он также для детей и юношества (особенное распространение в Англии и Америке получил прозаический пересказ поэмы, сделанный писательницей, русской по происхождению,

3. А. Рагозиной в 1898 г. и выдержавший ряд изданий).Л. Боткин впервые перевел “Беовульфа” на французский язык (1877). В настоящее время существует русский перевод поэмы, сделанный В. Тихомировым в кн.: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах.М., 1975. В данной работе использован первый перевод "Беовульфа" на русский язык (Перевод с древнеанглийского В. Тихомирова). О "Беовульфе" написано так необозримо много, что каждая строчка в нем может стать поводом для разностороннего обсуждения.

Целостности жизненного охвата соответствует и цельность выводимых в эпосе характеров. Герои эпоса вырублены из одного куска, каждый олицетворяет какое-то качество, детерминирующее в его сущности. Беовульф - идеал мужественного и решительного воина, неизменного в верности и дружбе, щедрого и милостивого короля. Эпический герой не мучим сомнениями и колебаниями, его характер выявляется в действиях; речи его столь же однозначны, как и поступки. Эта монолитность героя эпоса объясняется тем, что он знает свою судьбу, принимает ее как должное и неизбежное и смело идет ей навстречу. Эпический герой не свободен в своих решениях, в выборе линии поведения. Собственно, его внутренняя сущность и та сила, которую героический эпос именует Судьбою, совпадают, идентичны. Поэтому герою остается лишь наилучшим образом доблестно выполнить свое предназначение. Отсюда - своеобразное, может быть, на иной вкус немного примитивное, величие эпических героев. [12]

При всех различиях в содержании, тональности, равно как и в условиях и времени их возникновения, эпические поэмы не имеют автора. Дело не в том, что имя автора неизвестно (в науке не раз делались - неизменно малоубедительные - попытки установить авторов эддических песен или "Песни о нибелунгах"), - анонимность эпических произведений принципиальна: лица, которые объединили, расширили и переработали находившийся в их распоряжении поэтический материал, не осознавали себя в качестве авторов написанных ими произведений. Это, разумеется, не означает, что в ту эпоху вообще не существовало понятия авторства. Известны имена многих исландских скальдов, которые заявляли о своем "авторском праве" на исполняемые ими песни. И, тем не менее, поэтическая работа над традиционным эпическим сюжетом, над героическими песнями и преданиями, которые в более ранней форме были всем знакомы, в средние века не оценивалась как творчество ни обществом, ни самим поэтом, создававшим такого рода произведения, но не помышлявшим о том, чтобы упомянуть свое.

Черпая из общего поэтического фонда, составитель эпической поэмы сосредоточивал внимание на избранных им героях и сюжете, оттесняя на периферию повествования многие другие связанные с этим сюжетом предания. Подобно тому, как луч прожектора высвечивает отдельный кусок местности, оставляя во мраке большую ее часть, так и автор эпической поэмы (автор в указанном сейчас смысле, т.е. поэт, лишенный авторского самосознания), разрабатывая свою тему, ограничивался намеками на ее ответвления, будучи уверен в том, что его аудитории уже известны все события и персонажи, как воспеваемые им, так и те, которые лишь вскользь им упоминались. Сказания и мифы германских народов нашли лишь частичное воплощение в их эпических поэмах, сохранившихся в письменном виде, - остальное либо пропали, либо могут быть восстановлены только косвенным путем. В "Беовульфе" в изобилии разбросаны беглые указания на королей, их войны и раздоры, на мифологических персонажей и предания. Немногословных аллюзий было вполне достаточно для того, чтобы в сознании слушателей или читателей героического эпоса возникли соответствующие ассоциации. Эпос обычно не сообщает чего-либо совершенно нового. Сила его эстетического и эмоционального воздействия от того нисколько не умаляется, - наоборот, в архаическом и в средневековом обществе наибольшее удовлетворение доставляло, по-видимому, неполучение оригинальной информации, или не только ее, но и узнавание ранее известного, новое подтверждение старых и потому особенно ценимых истин. [3, с.38]

Эпический поэт, обрабатывая не ему принадлежавший материал, героическую песнь, миф, сказание, легенду, широко применяя традиционные выражения, устойчивые сравнения и формулы, образные клише, заимствованные из устного народного творчества, не мог считать себя самостоятельным творцом, сколь на самом деле ни был велик его вклад в окончательное создание героической эпопеи. Это диалектическое сочетание нового и воспринятого от предшественников постоянно порождает в современном литературоведении споры: наука склоняется то к подчеркиванию народной основы эпоса, то в пользу индивидуального творческого начала в его создании.

беовульф англосакс добро зло

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   Скачать   След >