Первые шаги к правовому государству

К началу правления Екатерины, как уже отчасти отмечалось, суд был недоступен большинству россиян (из-за чрезмерной централизации и не только) и медлителен. Сама Екатерина в качестве курьёза приводит пример медлительности, когда Сенат в начале её царствования шесть недель разбирал «дело о выгоне города Мосальска». Добираться до суда было далеко - по самому минимальному делу надо было ехать в воеводскую канцелярию, что при протяжённости тогдашних административных единиц составляло иной раз до 300 вёрст, пользоваться его услугами дорого - за одну подачу судебного иска взималась пошлина в три рубля (весьма приличная по тем временам сумма - вспомним, что по «Жалованной грамоте городам» капитала в 1000 рублей было достаточно для зачисления в гильдейское купечество), и она была не единственной. Ещё дороже обходились услуги тогдашних адвокатов - поверенных, при этом они были ненадёжны и могли принять противоположную сторону, если она больше заплатит. Это не говоря уже о взятках.

Но и все уплаты ничего не гарантировали - например, судья мог просто отказаться слушать жалобу представителей низшего сословия на представителей высшего (скажем, однодворцев на помещика). Добавим, кстати, что требования судебной реформы включали в себя «отмену суда, введённого Петром».

Про административную реформу 1775 г. уже говорилось; отметим, что в рамках её проведены были и правовые реформы. Удвоив количество уездов, Екатерина увеличила и число присутственных мест в них. Суды стали «ближе к людям». На уездном уровне были созданы отдельные суды для дворян и свободных крестьян, а также общий земский суд. Помимо Юстиц-коллегии, по уездам «разнесли», таким образом децентрализовав, и Вотчинную коллегию.

Например, для дворян был создан свой сословный суд из выборных представителей дворянства (чего они тоже требовали в наказах в Уложенную Комиссию), на разных уровнях от уездного (нижний земский суд с выборными председателем и исправником во главе) через губернский (верхний земский суд) до центрального. Горожане были подсудны в уездах городовому магистрату, а в губерниях - губернскому магистрату. Там тоже заседали выборные представители горожан и имперские чиновники. Для свободных сельских жителей были созданы «нижний сельский» и «верхний сельский» суды («расправы», соответственно на уездном и губернском уровнях). Что касается подлинно независимого и равного для всех сословий (бессословного) суда, то к этому Россия была ещё не готова… Хотя один такой суд (Совестный) был организован, о нём чуть ниже.

На губернском уровне были созданы Судебные палаты, подразделявшиеся на гражданские и уголовные, с председателем и четырьмя заседателями, назначавшимися правительством, в каждой. Они были обязаны утверждать и решения судов низших инстанций, если речь шла о лишении жизни или чести.

Преступления, совершённые не по злому умыслу, а также малолетними или безумными, рассматривали Совестные суды, имевшие также полномочия третейских.

При каждом губернском суде назначался также губернский прокурор (прокурорский надзор в губерниях был восстановлен ещё в 1763 г.). У каждого прокурора было по два помощника - стряпчие по гражданским и уголовным делам. Судебные дела тоже были децентрализованы - только самые важные передавались в Центр, большинство решалось на местах.

Но этими преобразованиями дело не ограничилось. Конец XVII - первая половина ХIX вв. ознаменовались достаточно радикальной гуманизацией правоохранительной системы во всех странах Европы, каковая тенденция в конечном счёте и привела правосудие от его средневековых стандартов к современным: происходит переход от жестоких и болезненных методов наказания, связанных с членовредительством и направленных на истребление преступников, к более умеренным наказаниям, направленным теперь на исправление преступников.

И Россия исключением не стала, хотя гуманизация происходила (как и везде в Европе) неравномерно: в чём-то Россия опережала те или иные западные страны, в чём-то, напротив, отставала. Понимание необходимости гуманизации законов выражено в «Наказе» Екатерины II депутатам Уложенной Комиссии (1767 г.) (ст. 211): «По мере того, как умы … просвещаются, так умножается и чувствительность каждого, … то надобно, чтобы строгость наказания умалялась». В ст. 206 Екатерина конкретизирует: страны, где были самые жестокие законы, прославились самыми бесчеловечными беззакониями. «Довольно, - продолжает императрица, - чтобы зло, оным (преступникам - Авт.) причиняемое, превосходило добро (выгоду - Авт.), ожидаемое от преступления…», а также «Наказ» подразумевает «известность наказания несомненную и потеряние выгод, преступлением приобретаемых. Всякая строгость, превосходящая сии пределы, бесполезна …» Говоря современным языком, «преступника сдерживает не жестокость наказания, а его неотвратимость».

Гуманизация законов началась уже при первых Романовых. Известный правовед первой половины ХIX в. Г.И. Солнцев отмечает, что с момента принятия Соборного Уложения 1649 г. «древние российские законы» «при решении дел более не выписываются и в руководство не приемлются». Однако Уложение как продукт XVII в. содержало в себя ряд положений, которые можно отнести к средневековым, ещё направленным на «жестокие и болезненные методы наказания, связанные с членовредительством и направленные на истребление преступников». Нормативно-правовые акты XVIII в. содержат ряд новых положений, направленных на гуманизацию российского законодательства. В то же время имеет место и преемственность, выразившаяся в повторении ряда положений Соборного Уложения 1649 г., а также «Воинского артикула» Петра I (1715 г.)

Начнём с общей части, в первую очередь с определения преступлений как таковых Первое известное нам определение преступлений содержится в «Наказе», который вообще представляет, по словам А.Ф. Бернера, «первую русскую законодательную попытку построить Уголовное Уложение на твёрдых и единых началах теории»: созрело понимание того, что Соборное Уложение и «Воинский артикул» перестали соответствовать изменившемуся положению, а кроме того, они содержали нормы слишком общего характера. Так, правовое регулирование назначения и исполнения лишения свободы было бессистемным, преимущественно же право проводилось в жизнь на основе указов по отдельным вопросам уголовной политики и тюремной деятельности.

«Наказ» впервые даёт определение преступления как такового: «внешнее, свободное, положительными законами запрещённое деяние, безопасность и благополучие государства или частных его граждан посредственно или непосредственно нарушающее».

Преступления делятся на три разряда: 1. «Злодеяния» (оскорбления Величества, измена, разбой); 2. «Безнравственные поступки» (чрезмерная скупость, «жестокосердие», «невоздержанность» и т.д.) и 3. «Грех» (т.е. преступления, связанные с церковными делами) (Сентенция о Пугачёве 1775 г., Жалованная грамота дворянству 1785 г. и др.).

Преступление должно быть деянием «свободным», т.е. совершённым по добровольному выбору и при наличии выбора (совершать преступление или нет) как такового, чтобы «не была побудительною причиною крайняя необходимость, самим законом дозволенная».

Понятие умышленного и неумышленного преступления содержит уже Соборное Уложение 1649 г. (главы X и XII). Преступления делятся на умышленные и неумышленные, при этом вторые в свою очередь тоже подразделяются - на «небрежные» (т.е. связанные с небрежением своими обязанностями, повлекшими за собой преступные последствия) и «случайные» (связанные с обстоятельствами, от человека не зависящими - в качестве примера «Воинский артикул» приводит солдата, застрелившего своего товарища на учениях, поскольку последний внезапно появился там, где его никто не мог ждать), причём в последнем случае они в вину не ставятся и наказание за них не назначается.

Это положение подтверждается и Указом Екатерины II от 9 декабря 1793 г.: «Для правомерного предъявления наказания… судья при обследовании всякого уголовного случая должен объяснить, с злым ли намерением или без /оного/ виновный впал в преступление».

Люди могут быть источниками преступления только «при употреблении разума и при свободе произвола, имея возможность судить о своих действиях и желаниях» (помимо «Наказа», об этом говорят Полицейский устав, Устав о губерниях, а также Высочайшие указы более ранних лет - 1740 и 1760 гг.) Тут, помимо «крайней необходимости», речь может идти о том, что в наше время называется «вменяемостью». Дела, совершённые не по злому умыслу, а в результате несчастного стечения обстоятельств, по невежеству (например, колдовство), а также малолетними или «безумными» (невменяемыми? - Авт.), при Екатерине стали рассматривать Совестные суды.

С екатерининских времён наказания классифицируются на «обыкновенные» и «чрезвычайные». Здесь необходимо пояснение.

Соборное Уложение практикует ещё немало средневековых наказаний, «жестоких и болезненных, связанных с членовредительством и направленных на истребление преступников». Так, виды смертной казни бывают простые - отсечение головы или расстрел, а бывают сложные - колесование, четвертование, сожжение, погребение живьём, зашивание в мешок или утопление…

Однако уже во второй половине XVII в. интенсивность применения смертных казней снижается. Например, со времён царя Фёдора Алексеевича (1676-1682) женщину, убившую мужа за «домашнее тиранство», больше не закапывают по шею в землю, но приговаривают к покаянию и заточению в монастыре. Наиболее жестокие казни постепенно уходят в прошлое. Так, 19 февраля 1689 (в источнике сказано: 7197) г. закапывание в землю как вид казни отменяется вовсе. Посадка на кол в последний раз применялась в царствование Анны Иоанновны, в 1736 г. (четыре года спустя А.П. Волынскому этот вид казни заменили отсечением головы). Наконец, указом императрицы Елизаветы Петровны 1754 г. смертная казнь вообще отменяется как «обыкновенное» наказание для «обыкновенных» преступлений, заменяясь даже в самых тяжких случаях наказанием «вечной каторгой и кнутом». При Екатерине, как уже говорилось, дела, связанные с лишением виновного чести или жизни доходили минимум до губернского уровня.

Слово опять же «Наказу»: «Смерть злодея слабее может воздержать беззакония, чем долговременный и непрерывно пребывающий пример человека, лишённого своей свободы для того, чтобы наградить работою своею, через всю его жизнь продолжающеюся, вред, им содеянный обществу» (ст. 21). Правда, в те времена смертная казнь могла заменяться вдобавок к каторжным работам также выжиганием на лбу и/или щеках слова «вор» и/или вырыванием (вырезанием) ноздрей; последнее отменено было только Указами 1814 и 1817 гг., хотя ещё статья 217 екатерининского «Наказа» говорит о недопустимости «изувечивающих» наказаний. Отметим ещё, что часть дворянства требовала отмены новых гуманных законов («которые годятся более просвещённому и политизированному народу») и восстановления старой практики в целях борьбы с «разбоями», забывая о своей жестокости к крестьянам как о причине последних. О том, что к концу правления Екатерины число «разбоев» намного снизилось не в последнюю очередь благодаря в том числе и гуманизации отношений между помещиками и крестьянами, уже говорилось.

Но всё это относилось к «обычным» наказаниям. «Чрезвычайные» же наказания «по особой важности преступлений после 1754 г. Определяются «ужаснейшим злодеям вне общих правил, в уголовном законодательстве изложенных, с присовокуплением особенных обрядов и строгостей, воображение зрителя поражать могущих» («Наказ»). Конкретно упоминаются Емельян Пугачёв, поручик Мирович (пытавшийся в 1764 г. освободить из заточения Ивана VI Антоновича), некий «убийца матери и сестры родной», пресловутая «Салтычиха» (также не названная по имени, которой, впрочем, смертную казнь заменили подземной тюрьмой) и убийцы в 1771 г., во время «чумного бунта» в Москве, архиепископа Амвросия. Что же, за исключением Мировича, все остальные по содеянному ими - действительно «ужаснейшие злодеи»… Каждому делу, по которому применяется смертная казнь, соответствует своя высочайшая «сентенция» или Указ. Впрочем, определённая гуманность проявлялась и к «злодеям». Например, Пугачёва суд приговорил к четвертованию, то есть к отсечению сначала руки и ноги и только потом - головы, однако палачу передали секретный приказ Екатерины «промахнуться» и сразу отрубить голову.

Таким образом, при Екатерине смертная казнь становится «исключительной мерой наказания».

Смертную казнь достаточно широко заменяют другие виды казни - например, гражданская казнь с возведением на эшафот и преломлением шпаги, «шельмование» (прибитие таблички с именем «шельмуемого» к виселице), лишение фамильного прозвища (по имени отца или мужа - так, например, наказали ту же Салтыкову); обычно эти виды наказания сопрягаются с другими (каторгой или тюрьмой), однако всё же не со смертной казнью (указы 1762 и 1768 гг.); только в 1826 г. пяти повешенным декабристам перед смертной казнью сломали ещё и шпаги над головами.

Происходит и гуманизация тюремного заключения. Возможно, основанием для мыслей, изложенных в «Наказе» Екатерины II, послужило произведение итальянца Ч. Беккариа «О преступлениях и наказаниях» (1764). Основной целью наказания объявляется удержание от преступлений других и предупреждение новых деяний преступных. Наказание должно быть адекватным, производить сильное впечатление на окружающих, но при этом не приносить чрезмерных физических страданий (примерно так изложена эта же мысль в ст. 205 «Наказа»).

Предварительное заключение в тюрьме само по себе есть наказание, поэтому брать под стражу надо лишь тогда, когда «вполне вероятно, что гражданин в преступление впал» (ст. 162). Содержание под стражей «должно длиться сколь возможно меньше и быть снисходительно сколь можно» (ст. 166, 169). Причём в тюрьме до суда должен находиться не «обвиняемый», а уже «обвинённый» (т.е., очевидно, тот, кого виновность уже признана достаточной, чтобы передавать дело в суд) (ст.171).

Особо оговаривается, что и тюрьмы должны быть разными по условиям содержания в зависимости от тяжести преступления; тут, возможно, предвосхищаются будущие тюрьмы «общего», «строгого» и «усиленного» режима. В ст.235 эта мысль выражена так: «Тюрьма для тайно провозящего товары (т.е. контрабандиста) не должна быть та же, что и для смертоубийцы или разбойника, по большой дороге разбивающего».

Впрочем, в интересующее нас время зачастую дело дальше благих пожеланий не шло: так, ещё и через полвека можно было встретить в тюрьме «вместе с величайшим… преступником, окованным железами, несчастного мальчика за потерю паспорта». Хотя и позитивные изменения налицо.

Начнём с преступлений «против спокойствия и тишины», за которые (кроме, как мы помним, случаев «ужаснейшего злодейства») «Наказ» рекомендует наказывать «лишением спокойствия, ссылкой, исправительным наказанием» (ст.78). Ст. 208-210 добавляли, что смертная казнь должна применяться в таких случаях лишь тогда, когда человек, будучи лишён свободы, «имеет тем не менее средства и власть возмутить народное спокойствие».

Перейдём к преступлениям «против веры». Здесь, пожалуй, и в первой половине XIX столетия наиболее сохраняется «преемственность» от Средневековья, хотя ещё Екатерина в «Наказе» (ст.74) рекомендовала и тут проявлять мягкость: по её, мнению, за преступления против веры необходимо было лишь «лишение всех выгод, даруемых нам религиею, изгнание из храмов, исключение из собрания верных на время или навсегда».

Тем не менее, реально и в начале XIX в. мало что изменилось по сравнению со временами 100-150-летней давности. Так, согласно Уложению и Воинскому Артикулу Петра I «кто возложит хулу на Господа или на Богородицу или на Честной Крест или на святых угодников,… подлежит смертной казни», причём формулировка достаточно расплывчатая, так что при желании под неё можно подогнать очень многое. Не донесшие о богохульстве лишаются чина.

Смертная казнь полагалась и иноверцу, который отвлечёт православного от его веры и обратит в другую (Уложение, подтверждаемое рядом Указов, самый поздний из которых датируется 1775 годом) (при том, что обратный процесс - обращение иноверцев в православие - напротив, приветствовался); что касается самого отступника, то в случае его «неисправления» полагалось сообщить в Сенат и ждать императорской резолюции (по Указу 1722 г., подтверждённому рядом указов до 1800 г.). Иноверец, женившийся на православной, не только не мог её принуждать сменить веру (что вполне правомерно, так как в принципе принуждать кого- либо к смене веры нельзя), но и детей обязан был воспитывать в православии (тоже Указ ещё 1735 г., не менявшийся по крайней мере в течение следующих 90 лет). Обращать нехристиан в неправославное христианство запрещалось, кроме, правда, мусульман и иудеев. Наконец, во избежание ересей «запрещалось открывать споры о различиях веры и противные православию», за это полагалось «без суда молчание».

Сохранялись в неприкосновенности и положения о преступлениях против Величества, например, пункт Соборного Уложения (глава III, п.3-4) о том, что дерзнувший в присутствии монарха вынуть оружие карается отсечением руки. Впрочем, кое-где на Западе достаточно долго сохранялось положение о смертной казни за подобный проступок (в России смерть полагалась только в том случае, если виновный не просто обнажит оружие в присутствии монарха, но кого-либо при этом убьёт или ранит).

Сохранялся в неизменности и пункт Воинского Артикула о том, что тот, кто «оскорбит Императорское Величество или непристойным образом рассуждать будет» (последнее представляет собой опять-таки весьма расширительное толкование!) - должен быть наказан телесно и сослан в Нерчинск на работы. Причём «знавшие, но не донесшие» наказывались так же, как и сами преступники, исключение не делалось и для родственников виновного; тут тоже продолжали в течение уже ста лет действовать положения Уложения и Воинского артикула, подтверждённые также Указом 1722 г.

С другой стороны, бесспорным актом гуманизации следует признать право обращения в совестный суд всякого арестованного, которому в течение трёх дней не было предъявлено обвинение. Если обвинением было не особо тяжкое уголовное преступление и не оскорбление Величества, то Совестный суд имел право требовать представить ему задержанного вместе с мотивами задержания; этот суд мог до суда отпустить арестованного «на поруки». Вообще, Совестный суд стал первым в стране всесословным органом (об этом уже упоминалось), сочетавшим функции суда по гражданским делам и прокуратуры.

Гуманизировались наказания, впрочем, не всегда: бесспорной новеллой в сторону ужесточения следует признать Указ 1771 г. о казни «на месте» того, кто во время эпидемии грабит дома умерших. Вероятно, вызвано было появление этого Указа эпидемией чумы в Москве в том году, однако по крайней мере в течение предшествующего столетия подобных распоряжений не было, хотя едва ли раньше дома умерших во время эпидемии не грабили. Можно предположить, что власть решила отныне и впредь жёсткими мерами покончить с подобной «традицией».

В то же время сохранялась традиция прощения кражи, совершённой в состоянии крайней нужды (статья 195 «Воинского артикула»): «Если кто из крайней голодной нужды (которую доказать должен) съестное, питейное или что не великой цены украдёт, то за сие наказание умаляется или совсем отменяется».

Во второй половине XVIII столетия становится очевидным анахронизм такого института судебного расследования, как «допрос с пристрастием».

Уже в 1762-1763 гг. в ряде первых указов Екатерины пытки осуждаются, в 1765 г. она указывает Сенату прекратить находящиеся в производстве дела «окончить без пыток и в указанный срок». В статьях 192-193 «Наказа» пытки осуждаются, и в самом деле, в 1767 г. этим «Наказом», получившим по крайней мере в данном случае силу закона, пытки упраздняются, окончательно (после восстановления пыток в царствование Павла I) это происходит при Александре I, по Указам от 27 сентября 1801 и 6 ноября 1804 гг. В основе «суждений и приговоров» должно лежать «личное обвиняемых перед судом сознание», однако при этом отнюдь не «независимо от того, как оно получено»: запрещается подвергать обвиняемых «каким-либо пристрастным допросам и пыткам». Мы видели, что, несмотря на отмену пыток, помещики в своих имениях продолжали пытать крестьян и дальше, однако если дело доходило до суда (что случалось не так уж редко), они бывали наказаны, подчас весьма сурово.

Статьи 194, 222-223 «Наказа» говорят о неотвратимости наказания («важно пуще, без сомнения, чтобы никакое преступление, ставшее известным, не осталось без наказания…»). В сочетании со словами о том, что «довольно, чтобы зло, оным (преступникам - Авт.) причиняемое, превосходило добро (выгоду - Авт.), ожидаемое от преступления…Всякая строгость, превосходящая сии пределы, бесполезна», а также с положением статьи 200 (наказание по надлежащему скорое, потребное для общества, умеренное сколь можно, уравненное с преступлением и точно показанное в законе»), мы можем видеть здесь один из принципов современного взгляда на вещи: удерживает преступника не столько жестокость наказания, сколько его неотвратимость.

Особо оговаривается, что «Власть судьи - в одном только исполнении уголовных законов, но не в произвольном оных толковании».

Постепенно смягчались и телесные наказания: уже с 1730 г. начиная и в дальнейшем в течение столетия издаются Указы о наказании плетьми «против кнута легчайшем» (сопрягаемом, впрочем, с другими наказаниями - тюрьмой, ссылкой, полицейским надзором). При Екатерине Указом Сената от 25 февраля 1773 г. кнут заменялся плетью (без дополнительных наказаний) за мелкие кражи. И в самом деле, если кнутом можно забить человека и до смерти (таких случаев история знала немало), то плетьми - едва ли. При этом при определении телесных наказаний запрещается в приговоре суда о телесном наказании писать «нещадно и жестоко», но предписывается чётко определять число ударов сообразно тяжести преступления.

Наконец, интересно и новое видение того, кто может остановить приговор, по каким-то причинам представляющийся несправедливым. По «Учреждению о губерниях» 1775 г., подтверждённому рядом указов с 1781 по 1824 гг., это может сделать гражданский губернатор, передав дело на пересмотр в Сенат. Причём по делам, связанным с лишением провинившегося дворянина дворянства, чести и/или жизни, и Сенат сам принимать решений не может, а подаёт дело на «высочайшую конфирмацию» («Жалованная грамота дворянству» 1785 г., Указ от 8 сентября 1802 г.).

Продолжали действовать положения «Воинского артикула» о «пасквилях», т.е. анонимных письмах («кто кого в своём деле обвинит, а своего имени не объявит». Поднявший брошенную кем-то анонимку («подмётное письмо») должен тут же, на месте, не распечатывая, сжечь его при свидетелях (хотя логичнее было бы отнести «куда следует» - Авт.), иначе полагался «тягчайший» штраф.

В общем продолжали действовать положения о наказании за кражу, хотя и они постепенно гуманизировались. Так, Указ 1781 г. вводил наказание «работными домами» (учреждёнными шестью годами раньше согласно ст. 391 «Учреждения для управления губерниями» для «людей непотребного и невоздержанного жития», «рабов непотребных», «ленивых и гуляк») только за четвёртую кражу (если её размер не превышал 20 рублей), тогда как за первые три кражи менее чем на указанную сумму полагались только телесные наказания.

Зато «домостроевские» традиции (весьма большая власть родителей над детьми) сохранялись и после Екатерины. Так, Указ 1812 г. подтвердил положения Уложения (гл. 21, п.72, гл. 22, п.3) о том, что если дети убьют родителей, то это должно караться смертной казнью, тогда как убийство родителями детей каралось всего лишь годичным заключением в тюрьму с последующим «объявлением греха в церкви».

Впрочем, с другой стороны, XVIII век и сюда принёс новеллы: теперь родителям запрещалось «приневоливать» детей к вступлению в брак «под опасением тяжкого штрафования»; запрещалось это и помещикам в отношении «людей» (т.е. крепостных), однако по причинам, о которых упоминалось, это положение не всегда действовало. С другой стороны, сохранялось в неизменности положение о смертной казни за изнасилование (Уложение. Ст.7. п. 30).

Интересно перечисление смягчающих обстоятельств. В первую очередь, как уже говорилось, речь идёт о малолетстве преступника. Так, положенное наказание плетью для детей от 10 до 15 лет заменяется розгами (меньше 10 лет - отменяется вообще) (указы 1740-1799 гг.). Для сравнения: в Англии начала XVIII в. при краже более чем на 6 пенсов (что каралось смертью) понятия «несовершеннолетний» не было вообще, известен случай казни за кражу шестилетнего ребёнка. Смягчающим обстоятельством является и старость - лица старше 70 лет от телесных наказаний освобождаются (Указ 1798 г., уже после Екатерины, но подготовлен был явно её судебными реформами).

Важное смягчающее обстоятельство - «прежняя добродетельная жизнь преступника» (Указ 1768 г., подтверждённый мнением Государственного Совета 1818 г.). Признаётся таковым и срок давности (как правило, десять лет), так как «после продолжительного срока не только трудно, но и вовсе невозможно обследовать уголовный случай со всею подробностью и ясностью» (Манифест 17 марта 1775 г.).

А вот состояние аффекта, уже тогда признававшееся за смягчающее обстоятельство «некоторыми зарубежными правоведами», в России ещё и в начале XIX в. таковым не признавалось (кроме случаев «ревности к службе чиновников»). Впрочем, тогдашнее определение - значительно более расплывчатое, чем нынешнее («состояние аффекта, вызванное противоправными действиями потерпевшего»): «Излишний гнев и запальчивость, возбуждённые справедливыми причинами». Не признавалось смягчающим обстоятельством и «количество детей у преступника, ещё не воспитанных».

В заключение отметим и такой важный аспект строительства правового государства, как борьба с коррупцией. Уже 15 декабря 1763 г. Екатерина специальным Указом назначила «довольное жалованье» чиновникам, чтобы они «не прибегали к богоненавистной корысти». Имели место и репрессии против отдельных «лихоимцев», например, против смоленского губернатора И.З. Арженевского или высокопоставленного сотрудника Статс-конторы В. Шокурова. Но победить коррупцию Екатерине не удалось, как пишет А.Б. Каменский, отчасти в силу укоренённости традиций, отчасти в силу непоследовательности борьбы с ней. Нам представляется, что причина более фундаментальна - в докапиталистическом обществе победить коррупцию невозможно в принципе; в то время победить её не удавалось отнюдь не только в Росси. Дальнейшее показало, что борьба с коррупцией стала более успешна только после начала Великих реформ; к 1913 г. коррупция была сведена к нормальному европейскому уровню.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   Скачать   След >